Русский крест
В стране не было более загадочного человека, чем Андрей Андреевич Огнев, второй по значимости после государя деятель, десятилетиями справлявшийся с трудами премьер-министра и главного церковного иерарха страны.
Он редко появлялся в скопления людей, но когда это случалось, моментально собирал на себе все взгляды. Он был необыкновенно, как -то даже вызывающе хорош собой.
Вечно сорокалетний, почти двухметрового роста гигант двигался легко, с ленивой львиной грацией, словно скользил по поверхности земли. Каждое движение его было экономным, каждый взгляд – по делу. Жестикулировал редко, рубяще. Никто никогда не видел, чтобы он вертел головой, рассматривая окружающий мир и его объекты, живые или статичные. Он был вечно погружён в свои мысли. И только если появлялась она, Марья Ивановна Романова, он выныривал из своего нутра и неотрывно следил за ней глазами.
Сложён был, как Аполлон, со свободным разворотом плеч, с крепкой шеей, сильными длинными ногами, шапкой светлых волос, правильными чертами лица, лёгким румянцем во всю щёку и синими, как цветущий лён, глазами. Женщины и мужчины благоговели перед ним как перед произведением высокого искусства.
Эмоций даже в полемике, когда все вокруг кипели и булькали, не выражал. Но когда открывал рот, то всегда говорил в яблочко.
Он оценивал людей и их дела однообразно: на совесть сделанную работу поощрял словом «хорошо!», зато автора косяка ждал неодобрительный, чуть презрительный прищур синих глаз. И этого его прищура люди боялись больше криков, воплей, оскорблений и угроз, вместе взятых. Стыд охватывал набедокурившего: что ж я наделал! Такой человечище в меня поверил, а я сплоховал, и теперь он во мне разочаровался. Земля горела у такого под ногами и небо плакало.
И лишь в одном случае с него слетала сонливость и в глазах ярко разгоралась синева, а взгляд становился цепким и прицельным! Это когда он смотрел на Марью. Она для него была вечным раздражителем. Он при созерцании её наполнялся даже не энергией, нет, этого добра у него своего было навалом. Нет, тут было другое.
Он наполнялся ожиданием. Надеждой. Его речь становилась поэтичной. Модуляции голоса – тёплыми. Он источал океанические волны нежности.
Окружающие всё это сознавали и сочувствовали пэпэ, понимая, что Марья для него – несбыточная мечта, блуждающий огонёк в тумане...
Однажды на каком-то банкете разговор зашёл о мечтах и все, кроме премьера, высказались. А он, как всегда, был погружён в себя. Люди выжидательно уставились на него. Огнев нехотя выдвинулся из своей скорлупы и сказал: "Я мечтаю, чтобы женщина, которую я люблю, называла меня мужем".
Это прозвучало так обречённо, что всем стало грустно и неловко. Могущественный сановник был лишён элементарного тепла, которое может дать только любимая жена.
Но Огнев не был бы Огневым, если бы не поставил себе цель и по миллиметру не двигался к ней. Эта цель наполняла его силами именно своей фатальной несбыточностью и абсолютным химеризмом. Он упёрто пёр к ней, срывался, переламывался в крошево, приходил в себя и вновь карабкался, обдирая колени и локти.
Царь был прекрасно осведомлён об этой цели. И если во всех делах и проектах шёл ему навстречу, то в деле отъёма у него Марьи он был лютым ненавистником своего главного помощника. В некоторые моменты ярость застилала Романову разум и ему нестерпимо хотелось раздобыть большой ком мокрой глины и залепить синие глаза Огнева. Романова успокаивало лишь одно: Марья совершенно не обращала внимания на то, что творилось с Огневым. Или искусно делала вид. Царице было будто бы всё пофиг.
Казалось, это была единственная точка несоприкосновения между ярыми единомышленниками. И хотя эта точка проявлялась редко, но била по всем троим метко. К счастью, совершенно скрытно для населения страны.
Романов с Огневым секлись не кулаками или на пистолетах, а хитроумными подставами. Чаще сети, капканы и ловушки расставлял Андрей, а выпутывался из них Свят. В итоге оба в них попадались и затем кровью умывались...
Иногда задавленная любовь к Марье просила у пэпэ выхода, и тогда просыпались спавшие в Огневе термоядерные силы. Он устраивал представления с падением стен и потолков, движением небесных сфер и содроганием тектонических плит.
Он мог рисовать звёздами на ночном небе, превращать стаи птиц в слова, перемещать толпу людей в любой уголок земли и вселенной, мановением руки превращать горы в пыль, разрезать океан надвое, а пески пустыни усеивать пальмовыми оазисами.
У созерцателей этих чудес волосы вставали дыбом. В груди от восторга лопались разноцветные корпускулы. Хотелось рвануть вслед за ним в небо! Парусником пронестись по световым волнам. И люди понимали: сухарь Огнев на самом деле – нежный романтик.
В сугубо земных делах по работоспособности ему не было равных. Он держал в кулаке все нити экономики страны и по малейшей вибрации определял, где случился сбой, который устранял молниеносно и без нервов. Огнев и паника – эти понятия были антонимами.
Именно он довёл до совершенства и закрепил кадровый успех России, заложенный когда-то Марьей. Лучшие лидерские умы страны стекались в Москву, где их ограняли и шлифовали в Академии управления, а затем рассеивали по планете.
Наиболее талантливым в управленческом плане оказался клан Романовых, который Огнев опекал особо пристрастно. Романята рассредоточились по министерствам и ведомствам, заняв в них руководящие посты, и трудились не за страх, а за совесть, беря пример с отца и Огнева.
Честные, боголюбивые, ответственные, работящие, с творческой жилкой, с желанием улучшать и приносить как можно больше пользы – такими их воспитали любимые их отец и Андрей Андреевич. Мечтательность, доброту и озорство в свободное от работы время привила им мать.
И каждый из романят в своём внутреннем плавильном котле эти прекрасные качества модифицировал во что-то своё, самобытно окрашенное.
Эти пришельцы из высших миров трудились в связке, во всём помогая друг другу. Отец изредка являлся к ним с инспекцией и всякий раз оставался доволен. Царь не мог нарадоваться на романят.
Особо пристрастно контролировал он своего наследника Ивана и крестника Андрика, сына Марьи и Огнева. Не давал им спуску своей дотошной придирчивостью. Они садились втроём и делали разборы полётов, выискивая слабые и сильные места в той или иной ситуации.
Парни ничуть не бунтовали, а принимали эти жесткачи как должное и стремились минимизировать огрехи. Их девизом стал перфекционизм. Любую работу они научились выполнять на вау!
Нормой было, когда в разгар какого-нибудь шумного совещания, в пик яростных обсуждений открывалась дверь и царь вместе с Огневым входили и усаживались в сторонке, вникали в спор, а потом анализировали вместе с Иваном и Андриком.
Романов строго струнил своих чад. Мягкий Андрей Андреевич просто подсказывал, кто и где лопухнулся. Романята очень радовались этой заботе, дорожили ею и хвастались друг перед другом, кого больше строят и песочат.
Эти усилия старших товарищей принесли пышные плоды. Ребята по уши втянулись, полюбили каждый своё дело и стали вкладывать в него весь жар молодых душ, а затем передали по цепочке опыт свои детям, точно также ставших династийными управленцами на разных фронтах работы.
И народ уже знал: если за дело взялся кто-то из Романовых, результат будет блестящим. Быть причастным к царскому семейству стало означать эталон, знак самого высокого качества.
...Жизнь царственной супружеской четы мало-помалу устаканилась. У обоих зажили душевные раны. Марья расцвела настолько, насколько это было возможно в её вечном восемнадцатилетии.
Каждое утро она вставала с приветственной песенкой, услышав которую к окну тут же слетались все певчие птички. Они выслушивали хвалящую жизнь руладу Марьи и отвечали ей мощным хором.
Царица бежала в сад, обнимала деревья. Взлетала в подбрюшья кучевых облаков, закручивала их в маленькие вихри и лепила из них снеговиков, слонов, китов, медведей.
Летними жаркими днями она спала в траве с книжкой в руках, вечерами гуляла с Романовым по окрестностям, затем они ужинали, обсуждала спорные политические и хозяйственные моменты, дурачились и ложились, наполненные друг другом до краёв.
Но в начале сентября пасторальная картинка внезапно омрачилась. Романов явился домой под утро. Прошёл в опочивальню на цыпочках и улёгся без лишнего шума. Марья, не сомкнувшая за ночь глаз, прекрасно считала его состояние, но смолчала.
Утром она, захлёбываясь слезами, позавтракала в одиночестве – муж отсыпался. Чтобы не выяснять отношения, ушла подальше в леса-луга. С тех пор он перестал возвращаться домой и, по своему обыкновению, не счёл нужным объяснить ей недостойное своё поведение.
Через неделю Марья сама нарисовалась на пороге его главной резиденции. Офицеры на КПП смутились при её появлении. Ребята прятали глаза. Но ей было уже всё равно. Она стремительно прошла к бассейну, куда её прямо по курсу привели ноги.
Романов как раз выслушивал по телефону донесение госбезопасников о том, что пришла жена. Марья застала ожидаемую сцену: Романов, обнажённый по пояс, в шортах и шлёпках сидел в шезлонге, а у него на коленях, облепив его всеми своими аппетитными частями тела, восседала прелестная, совершенно обнажённая белокурая девушка лет двадцати.
При появлении неожиданной гостьи барышня не только не отлепилась, но прижалась к Романову ещё крепче. Марья нечаянно улыбнулась: сама столько раз раз испытывала жгучее желание прилепиться к нему.
Немая сцена длилась с минуту. Романов всё-таки осторожно отцепил от себя подружку, подал ей полотенце и велел прикрыться. А сам сердито воззрился на Марью. Оба молчали. Наконец она деловито спросила:
– Моника или Анфиса?
– Анфиску забрал Андрей. Да, вот так, теперь ты свободна, как ветер. Мы с ним оба полюбили блондинок. А ты – в пролёте.
Марья чуть покачнулась, но резко скомандовала себе: «Соберись!»
– И где же твои слёзы, слюни, сопли? – насмешливо спросил он, дивясь её необычному хладнокровию.
– Отложила на потом, – вполне доброжелательно ответила она. – Можно мне тебя потрогать?
– Проверяй.
Марья подошла и указательным пальцем прикоснулась к его плечу. Да, это был Романов во плоти, а не фантом, созданный её воображением. Муж понимающе усмехнулся. Моника налила себе вина и стала шумно его пить.
Романов встал, давая знать, что аудиенция закончена и что ему невтерпёж сделать то, чему непрошенная посетительница помешала. Марья повернулась с намерением навсегда исчезнуть, но задержалась ещё на секунду.
– Можно попросить твоё величество о последнем одолжении?
– Чего ещё?
– Подпишешь завтра утром прошение о разводе? Без права аннулирования.
– Да. Присылай юристов.
Он прощально глянул на неё, уже шагавшую прочь, и отметил, что эта паршивка красотой всё таки превосходит Венеру Кабанеля.
Царь вдруг почувствовал усталость. Велел Монике одеться и ждать в холле дальнейших распоряжений, а сам взял в руки бокал с вином и задумался. Ему стало гадко на душе. Да, Марья получила сегодня то, что заслужила – полный нокдаун за все мучения, которые доставляла ему на протяжении их долгой супружеской жизни! Он размазал её сейчас по стенке, и она стекла вниз!
Вот только могла бы для приличия покудахтать, поистерить, поорать, повизжать, затеять потасовку с разлучницей! Но нет, эта тварь вела себя отстранённо, как истинная аристократка духа. А вот он выглядел не благородным вершителем возмездия, а полным подонком, и это вызвало в нём дискомфорт. Хотя, сказал он себе, наплевать! Марья сварена всмятку! И он готов вычистить её из своей жизни навсегда.
Вечером он ужинал с Огневым и подробно рассказал ему о посещении Марьи. У того ни один мускул на лице не дрогнул. Тщательно прожевав кусок индейки, Огнев сказал:
– Да, Марья научилась держать себя в руках, что для женщины – нонсенс, тем более, любящей. Думаю, сейчас она в одиночестве захлёбывается слезами и будет это делать отныне на регулярной основе.
– Блин, даже жалко её стало. Что-то у меня аппетит на Монику пропал. Я, кажется, повёл себя по-скотски. Можно было отшить Марью более элегантно. Но я не думал, что она припрётся.
– Сослагательное наклонение тут не работает. Марья, конечно, в шоке. Эффект неожиданности – полнейший.
– У вас ведь с ней как раз нарисовалась в отношениях белая полоса! Счастье зашкаливало. И тут – бац! Без предупредительного сигнала, без серого перехода – чёрная полоса. Не каждому дано выдержать удар бревном по башке в момент максимальной расслабленности.
– Да, получилось травматично.
– Бедная моя Моника, дрожит теперь от страха. Я объяснил ей, что царица не сделает ей ничего плохого, а завтра-послезавтра свалит куда-нибудь в закат и поминай как звали. Так что я вынужден по-быстрому дать ей развод. Она попросила завтра утром. Что ж, час икс пробил. А то ищи-свищи её потом по всему миру. С утречка и подпишу, чего тянуть?
– И всё же, Свят Владимирович, как так? Неужто надоела?
– Драйв пропал. Наскучила её испепеляющая любовь. Она меня ею душила. Марья – великанша, и чувства у неё исполинские. А я всего лишь земной человек, хоть и царь. Я устал соответствовать ей. А Моника – земная хорошая девчонка, мне с ней легко. А эта тварина – уже в ауте. Так что любой желающий пусть забирает это подержанное сокровище. Кстати, я сказал ей, что ты теперь с Анфисой. Или не надо было?
– Тут всё сложно. Анфа грустила по своему парню. Я его в Москву пригласил, подыскал ему работу и скоро их поженю.
– Ну вот, твоя мечта о моей жене сбывается на глазах. Вот только зачем тебе этот бэушный гембель? Книга зачитана до дыр.
– Ты много раз так её называл. Я выучил эти оценки наизусть, благодарю.
– Но как же с Анфисой? Сам намекал, что у тебя с ней срослось.
– Красивая, нет слов. Манкая, как и твоя прехорошенькая Моника. Но я чувствовал бы себя убийцей любви. Сердце Анфисы занято её земляком. Зачем мне разбивать сердца хороших людей? Это отец её вынудил участвовать в том конкурсе…
– То есть, ты влюбился, но уступил сопернику?
– Насчёт влюблённости – это чересчур. Вынужденно болтали с ней, пока ты обжимался с Моникой.
– Ты мне всю малину испортил. Я хотел ударить по Марье побольнее! А если ты побежишь утешать её, она опять будет в шоколаде.
– Не многовато ли боли? Она и так сейчас раздавлена.
– Дай мне подольше подержать интригу.
– В смысле?
– Погоди с осушением её слёз. Пусть помучается в полном одиночестве, в безвоздушном пространстве, как я мучился – годами.
– У неё и так нервная система не в порядке. Немного поджила, и тут опять – в клочья. Она ведь старалась хранить ваш очаг! Вела себя дисциплинированно, как всякая хорошая жена. Свят, тебе самому не тошно? Победа мужика над женщиной – это поражение...
– Что ты меня стыдишь? Дай мне дышать! Не растравляй, мне и так на душе паршиво. Чувствую, это ты расставил силки, и я в них тупо попался.
– В такие силки многие мужчины хотели бы угодить. Моника – очень красивая, умная и послушная девушка. Вы с ней подходите друг другу идеально. Она тебя полюбила, и ты от неё без ума. Ну так мир вашему дому. Марья без боя уступила ей своё место возле тебя, цени это. И романята против вашего брака не пикнут, если ты в письменном виде пообещаешь им, что ваши будущие с Моней дети не будут наследниками трона. Всё складывается как нельзя лучше.
– А ты? Женишься на Марье?
– Тебе это никаким боком не помешает Ты себе купайся в счастье с прелестной Моней. А мне – так уж и быть! – придётся донашивать после тебя башмак.
– Ну так воспитательный эффект пропадёт. Марья из одной тёплой ароматной ванны переползёт в другую. А она заслужила битые стёкла и торчащие гвозди!
– Свят Владимирович, ты влюблён, а в этом состоянии люди становятся добрыми и размагниченными. Тем более, что ты славишься своей сердечностью. Откуда в тебе такая кровожадность? Марья – уверен! – от боли сейчас крючится и лежит ничком где-нибудь в траве. Призывает смерть. А ведь она ещё миссию свою на земле не до конца выполнила. Позволь мне быть рядом с ней, чтобы эта миссия была завершена. Будь милосердным, ведь она мать твоих двенадцати детей. Да и любит тебя, как никто в мире никогда никого не любил. Вы поженитесь с Моникой, а мы, надеюсь, с Марьей. И каждый заживёт на славу.
– Короче, умник, ты обвёл меня вокруг пальца.
– Я, что ли, тебе в постель Моньку подложил? Это же твоя затея с невестами была! И не я твою симпатию к этой девушке в пламя страсти превратил! Вы эффектная пара, вам вместе хорошо. Прежние отношения себя исчерпали, Марья проявила понимание, ушла без скандала, дала тебе свободу. Ну так радуйся же.
– Уболтал! Завтра же подпишу бумагу о разводе. В конце концов, Марья – моя подданная, она тоже живой человек и заслуживает сострадания. Что ж, иди к ней и сострадай.
Андрей улыбнулся, обменялся с царём рукопожатием, подошёл к распахнутому окну и растворился в вечерней дымке.
Огнев нашёл Марью в часовне. Она лежала на полу в обычной своей позе эмбриона и спала. Низенький канделябр с горящими свечками в рожках стоял у её головы. Неяркое пламя, освещавшее худенькое, осунувшееся, стянутое коркой соли лицо Марьи, уже подобралось к её волосам, рассыпанным по доскам пола.
Огнев отставил свечную подставку подальше и лёг рядом с Марьей. Она разлепила склеенные солью ресницы и взглянула на Андрея.
– Решила заживо сгореть? – спросил он её сердито. – Обо мне даже не подумала.
– А тебя разве невеста Анфиса не ждёт?
– Нет, конечно. Никто в целом мире меня не ждёт. Анфису я вернул её настоящему жениху и устроил их будущее.
– А-а-а. Не знала. Сделал доброе дело…
– Моё сердце, как ты знаешь, занято.
– Спасибо.
Воцарилось молчание.
– За что он со мной так, Андрюш? – спросила она скучным голосом.
– Сказал, что ты подавляешь его своим масштабом. Что устал от твоей небесности. Что ваши отношения исчерпали себя.
– Красиво отбрехался. Обычную похоть облёк в высокие слова. Но мне уже по контрабасу. На этот раз я переболела быстро. Молитвы и пламя свечи сожгли мою боль, Андрей. Удивляюсь себе: как это я его шитую белыми нитками ненависть принимала за любовь? Вот же слепендра! Он всё это время вынашивал план поизобретательнее уничтожить меня. Господь спас меня. И теперь констатирую: отрезок жизни с Романовым завершён.
– Вот именно, – весело поддакнул ей Огнев, собирая золотые её волосы в пучок и поглаживая их пальцами. – Начинается наша с тобой эра. Романов пообещал, что завтра утром подпишет бумагу о разводе. И я уже отдал приказ своим юристам подготовить безупречный документ без всяких оговорок.
– Пусть они не выдвигают имущественных требований. Мне от него ничего не надо!
– Конечно, нет! У меня с лихвой всё есть! А романят царь, я уверен, не ущемит. У всех есть прекрасное жильё и хорошая работа, с голоду не помрут. Я велел только прописать отдельной строкой, что ваш с ним сын Иван и мой с тобой Андрик остаются его преемниками первой очереди, остальные романята следуют за ними, а будущие его дети с Моникой никогда не смогут претендовать на трон. И это должно быть закреплено его подписью и печатью, твоей подписью, а также подписью и печатью третьего лица, то есть, моими.
– Серьёзно и предусмотрительно!
– Для нас с тобой старался.
Андрей привстал на локте и вперился синеоким своим взором в её красные от долгих слёз глаза:
– Любимушка, ты выйдешь за меня?
– Само собой. Я-то была уверена, что ты уже – в новых отношениях.
– Пока я жив, ты не останешься одна. Надеюсь, Господь больше не разлучит нас. Я люблю тебя, Марья, самой преданной любовью, на какую только способен человек.
– То-то и оно, что мы с тобой – не совсем люди.
– Да, мы постпреды неба для услужения России и Романову. Ты верой и правдой служила Святу в качестве жены. Он от тебя отказался. И теперь я с чистой совестью могу тебя забрать.
Они проговорили до утра, потом пошли в дом и позавтракали, затем отправились на прогулку – шуршать опавшей листвой по сентябрьскому лесу. Листья один краше другого планировали им на плечи, перелётные птицы горланили прощальные песни.
Андрей встал на колени и заключил Марью в свои крепкие медвежьи объятья. Марья поцеловала его в чистый мудрый лоб, огладила его красивое лицо, его мягонькие пушистые усы и бороду. Он вскочил и вихрем унёс её в небесный зенит, в затерявшееся в вышине скопление маленьких тучек, которые расступились перед ними и впустили в мир круглых долин и холмов, похожих на арбузы и дыни.
Андрей повёл её по петлистой тропинке между этими арбузоподобными холмами к озеру в виде восьмёрки.
– В этом озере – живая вода, Марья. Искупаемся?
– Бежим!
Они помчались наперегонки к водоёму и с разбегу прыгнули в него. Вода была вязкая, молочной консистенции и в ладонях превращалась в подобие снежков. Марья принялась кидать их в Огнева, топить его и быстро удирать, он – догонять её и подбрасывать в воздух. Они налепили водяных фигур, которые, продержавшись минут пять, растеклись и вернулись в озёрное лоно.
– Ну всё, Марья, мы с тобой набрались богатырских сил для счастливой семейной жизни!
Они вернулись в «Сосны» к вечеру. Возле ворот дежурили юристы с радостной новостью: у них на руках было подписанное прошение о разводе царя с царицей со всеми вытекающими. Властитель сдержал своё слово.
Огнев велел немедленно пригласить в «Сосны» заведующего ЗАГСом ближнего к поместью района и уже ранним утром они с Марьей стали законными мужем и женой, а поселковый батюшка оперативно обвенчал их.
Новобрачные никого на свадьбу не звали. Пришли те, кто краем услышал новость и передал по цепочке, то есть, все до единого романята и огнята. Собравшиеся поздравили молодожёнов и одарили Марью георгиновыми букетами.
Пир устроили самый скромный: парни притащили на лужайку большой ковёр, Марфа и Марьюшка застелили его середину скатертью, поставили корзинки с фруктами, пышками и ватрушками, конфетами и печенюшками, выстроили батарею бутылок с лимонадами и морсами. Гости уселись кто как хотел, выпили за здоровье новобрачных и пожелали им всего-всего.
Андрей вкратце пересказал суть соглашения о разводе, которое со всех сторон обезопасило романят при появлении новых детей у их отца. Марья предложила дочерям и невесткам как можно быстрее забрать из «Берёз» все её наряды, шубы и драгоценности и разделить между собой.
Когда девочки стали возражать, Марья объяснила, что хотела бы отсечь прежнюю счастливую жизнь и нынешние горькие воспоминания. А вещи и украшения будут их будить и причинять боль. Себе она решила оставить только девичье синее платье, сшитое бабушкой, да серенький фланелевый халат.
Девчонки радостно оживились, потому что мамины вещи были из ряда вон красивыми, стильными и баснословно дорогими – никому из них они были не по карману. Папа баловал маму и без конца одаривал эксклюзивами.
Марфа, Веселина, Лянка, Люба и Элька тут же взяли ключи от дома в «Берёзах», сели на машины и умчались в отцовское поместье, стараясь успеть, пока туда не нагрянула новая хозяйка поместья.
Свадьба пела и плясала до утра. Однако не спавшие двое суток Андрей и Марья держались на удивление бодро.
Когда все, наконец, разошлись по домам, пройдя через секретный лаз в живой изгороди, новоиспечённая супружеская пара ушла в дом и сразу же свалилась в глубокий сон.
Поутру, проснувшись, Огнев покрыл жену поцелуями. В его васильковых глазах водили хороводы золотые колбочки, запятушки, звёздочки и палочки.
– Слава Богу милосердному, Он сжалился надо мной. Вознаградил за долгое-долгое терпение.
– Слава Господу, что я не сгорела в молельне. Ангелы привели тебя ко мне и сделали самой счастливой во вселенной. Я теперь при тебе, Андрюшенька, мой богатырь из былин. И при деле. Смогу приносить пользу тебе и людям в меру своих сил.
– Польза от тебя – просто быть моей женщиной. Дыши и цвети. И ничего не бойся. Впереди много захватывающего! Только не перекрывай путь страхами. Лучше укрась её ожиданием чудесных даров от любимого нашего Отца небесного, бесконечно к нам доброго. Развесь лампочки, флажки и шарики надежды, веры и любви. Они никогда не подведут. Гони от себя страхи метлой. Хорошо, Марюша?
Она порывисто обняла Андрея. Слёзы её промочили его рукав.
– Ты прав, я выросла из прежних отношений. Мне даны новые – по росту.
– Да, все должны знать свои размеры и жить сообразно им. Ты ютилась в тесноте, узости, бескрылости и заземлённости. Моя лебёдушка будет теперь летать рядом со мной. А некий гусь в короне пусть важно расхаживает и гогочет рядом со своей гусыней.
Они расхохотались. Обнялись. Перетекли друг в друга. Обменялись жаром и заснули так крепко, как никто из них не спал уже давно – со времён их обитания на океанических островах и таёжных заимках.
Через пару дней Огнев провёл переговоры с Иваном царевичем, Андриком-цесаревичем и двумя парами близнецов, а так же с Радовым и Топорковым. Он сказал им коротко и содержательно, ярко сияя, однако же, глазами:
– Друзья, я обрёл, наконец, семейное счастье. Мне хочется побыть с женой наедине. Оставляю вам большую часть забот по управлению государством. Просьба выходить на связь со мной только в случае серьёзных авралов. Царь государь наш тоже женится и ему будет не до чего. Ведите корабль самостоятельно. Ваня – капитан, Андрик – сменщик, Глеб с Борей и Добрыня с Любомиром – вам в помощь. Женя и Ждан – защита. Все остальные – команда. С Богом, друзья.
Собравшиеся загудели. Все подошли к премьеру и поздравили его с началом новой жизни. Затем в соседней комнате выпили по бокалу красного и закусили изысканной снедью.
– Папа, а вы с мамой надолго? – спросил Андрик.
– Минимум на пару месяцев.
– Ого! И куда отправитесь?
– В путешествие. Я буду периодически связываться с Иваном и тобой.
– А со мной? – сочный баритон заставил компанию обернуться на вошедшего правителя. Все встали. Царь подошёл к Андрею, протянул руку для пожатия и укорил:
– На свадьбу не пригласил! Со службы официально у меня не отпросился. Это что, восстание?
– Прости, государь, на свадьбу я никого не звал. Кто захотел, тот пришёл. А по поводу своего отпуска я как раз собирался зайти к тебе после встречи с ребятами.
– Жду в своём кабинете.
Романов вышел. Все сразу поскучнели, засобирались и разбрелись по рабочим местам.
Андрей вернулся в свой кабинет, открыл ключом запертую дверь в комнату отдыха и встал на колени возле небольшого алтаря в красном куту. Помолившись, отправился к Романову. Тот ждал его в излюбленном положении – лёжа на диване.
– Бросай своё тело сюда, – махнул он рукой в сторону кресла. – Разговор предстоит обстоятельный.
– Я готов.
– Готов он! Опять нарушил закон: женился скоропалительно. Взял за правило не соблюдать два месяца на обдумывание. Прямо из штанов выпрыгнул! В тот же день, как получил развод, – расписался и обвенчался.
– Мы с Марьей давно проверили свои чувства. Разницы в паре часов или паре месяцев – никакой. Ты Марью разлюбил, тема для тебя закрыта.
– А кто сказал, что разлюбил? Полюбил другую, да. А насчёт разлюбил – речи не было.
Андрей сжал зубы.
– Ты хотел не просто её бросить, а раздавить, как гадину. Ещё и меня подбивал жениться, чтобы оставить Марью в вакууме и сделать ей побольнее. Ты вынашивал план морального и физического уничтожения её и почти реализовал его, но это не означает, что я обязан быть твоим соучастником.
Андрей всё более и более приходил в исступление, его голос налился металлом:
– Ты совершил психологическое насилие с аберрацией: первым изменил, а её обесценил, сделал виноватой и подтолкнул к расправе над самой собой. Ты ей отомстил, да. И она немедленно захотела умереть. Поставила свечки в изголовье, уснула, и волосы едва не загорелись, но я чудом оказался рядом. Пламя уже подобралось к её кучеряшкам. Она хотела сгореть заживо, чтобы заглушить муку, настолько ей было больно. Такого предательства, притом не простого мужчины, а главы христианского царства, ни она, ни я не ожидали. От подобного кидка мало кто может оправиться без потерь для психики. Но тебе, Свят Владимирович, только показалось, что ты её вздёрнул на дыбу. Я вовремя оттащил её от края и подхватил на руки, мою единственную. Именно для того я и послан на землю: защищать Марью.
Романов выслушал. Скрестил ноги, сунул руки в карманы брюк и задумался.
– Смотрю, Огнев, ты задрал нос выше облаков. Высокие должности в голову ударили? Ну так я быстро тебя сброшу с верхов и пошлю работать клерком в какой-нибудь департамент документооборота. Какого хрена ты меня тут злодеем выставил? Кто тебе дал право обличать меня и говорить гадости?
– Так ты и дал! Кто присвоил мне титул патриарха вселенской христовой церкви и твоего личного духовника? Не мешало бы тебя поучительно ещё и плёткой огреть.
Романов поёжился:
– Э-э-э, дружище, я не давал тебе права свысока со мной разговаривать! Да, эта юродивая изображала из себя хорошую жену, лезла из кожи, старалась! Но сердцу не прикажешь, я полюбил другую – чистую, юную Монику! И убогая мне сразу осточертела! Вспомнились все раны, которые она мне нанесла.
– Ну да, ногой жену отодвинул ради любовницы, при этом первым атаковал. Между тем Марья мухи в жизни не обидела! Кидалась на помощь всем, кто нуждался. А казус с уплотнением её домыслов привёл к страданиям не только твоим, но и в большей степени к её. Она заплатила с лихвой.
– Можешь не распинаться, мне на неё наплевать! Я полюбил гораздо более достойную девушку, а ты катись вместе с этой чертовкой! Она и тебя достанет. Только о делах не забывай! Чтобы вовремя на работу явился!
Андрей почувствовал, что птица счастья, испуганно затаившаяся в его груди, ожила и радостно затрепетала. Он подошёл к царю, протянул руку, тот небрежно её пожал и выдавил: «Будь здоров!». Огнев поспешно вышел вон и тут же тэпнулся домой.
Марья, его Марья, ждала его и никуда не делась! Романов не отнял её у него! Андрей переоделся в шорты и футболку, усадил жену к себе на колени и поведал о разговоре с Романовым. Она слушала, водя пальцем по его лицу, криво усмехалась в наиболее обидных местах, а под конец вздохнула:
– Что ты знаешь об этой Монике? Она этническая полька?
– Именно.
– Если она истинная христианка, то я могу только порадоваться за Романова. А если это одержимая бесом новая Иезавель? Уже на столь ранней стадии она подчинила себе царя, помутила его разум, сделала злым, изменила лексикон и стиль общения с двумя самыми близкими ему людьми. А что будет дальше? Историческая Иезавель в считанные годы превратила боголюбивый народ в демонопоклонников. Нам надо быть настороже, Андрей. Романов сам не справится с демоницей в образе крашеной блонды.
Андрей помрачнел:
– Если это так, а я подозреваю, что это именно так, то мы должны сразиться с этой крашеной и вывести её на чистую воду. Но тогда Романов придёт в чувство и отберёт тебя у меня. А я этого не выдержу.
– Что для тебя важнее: личное счастье или спасение народа?
Он вздохнул:
– Опять жертва во имя общего блага...
– Это и есть русский крест. Но не беспокойся: для меня обратной дороги нет. И у меня, и у него – выгорание.
– Марья, любимая, Романов взрослый мальчик и сам с собой разберётся. А я хочу насладиться обществом красавицы, которую люблю и вожделею всю свою сознательную жизнь. Как же я мечтал о тебе! Тосковал по тебе, выл на луну. И теперь ты – моя супруга перед Богом. Не хочу говорить о Романове. Он теперь для нас – ноль. Иди ко мне, голубка моя.
И могучий верзила с пудовыми кулаками вмиг превратился в кроткого телятю. Марья потонула в его нежности, как в парном молоке с мёдом.
– Ты изначально была послана мне. И я долгие годы смотрел, как моим добром распоряжается захватчик. Но историческая справедливость восторжествовала. Баланс масштабов восстановлен.
– А мне Зуши при последнем контакте велел спасти тебя и оберегать Романова.
– Зуши смотрел в корень: я уже загибался от тоски. Ты спасла мой разум и дух.
...Они перемещались на берега самых разных акваторий – от Байкала, Ладоги, Волги-матушки, сибирских полноводных рек до красивейших Псквы, Бии, Салгира, Катуни. Побывали на всех континентах.
Жили в хижинах и дворцах, ютились в рыбацких лачугах и роскошествовали на белоснежных виллах, ночевали под открытым небом, в пещерах, однажды даже в дупле гигантского баобаба, другой раз – под кроной раскидистого дуба, в шатре, в каюте кругосветного лайнера, в охотничьем домике, в трейлере. И всюду им было весело, тепло, душевно и безопасно.
Местные жители приходили с угощением, приглашали высокопоставленных путешественников к себе на чай, устраивали застолье, экскурсии, посиделки, звали по грибы по ягоды, на свадьбы и крестины.
Последнюю из восьми недель они провели на заброшенном островке в океане, куда специальным авиарейсом были доставлены походная палатка и провиант. Они много танцевали, катались на китах, общались с местной фауной. Ночами шептали друг другу на ухо ласковые слова на разных наречиях и на языке зверей и птиц, которые успели узнать.
Марья зарядилась от Андрея дикой восторженностью, её глаза всё время смеялись и рот непроизвольно разъезжался в улыбке, когда она ловила его любящий взгляд.
От избытка чувств она ходила, пританцовывая и подлётывая. А от Огнева почему-то стало сильно пахнуть мёдом и свежеструганным деревом. Он то и дело хватал Марью на руки, кружил, высоко подбрасывал, ловил в полёте, обнимал и целовал.
В последний вечер они разожгли костёр, напекли в золе картошки, с аппетитом поели её, запивая ряженкой из спецзапаса.
Андрей в тысячный раз признался Марье в любви и подарил ей песню, которую только что сочинил. Он назвал её «Любовь на первой линии огня». Сгенерировал на телефоне минусовку и напел своё произведение Марье. Песня была чудесной, чувственной, чуть печальной. Андрей исполнил её своим тёплым, глуховатым басом, пересыпанным хрипинками. Марья расплакалась и расцеловала мужа.
– Андрюш, оставь меня на этом островке, а сам возвращайся в столицу. Я буду тебя ждать, разобью огородик, насажаю цветочков. Мне так не хочется туда, где из каждой щели несёт Романовым. Москва им пропитана. В новостях трындят о нём, физиономия его выскакивает то тут, то там. Можно мне поселиться тут?
– Милая, а как же я без тебя? Жить соломенным вдовцом при живой жене? Я хочу миловать тебя каждую ночь. Не бойся, ты отвыкнешь от него. Он слишком занят Моникой и ему ни до кого. В гости мы его не позовём, в «Соснах» он не появится, ты нигде с ним не пересечёшься. Мы по-прежнему единомышленники и должны во всём ему помогать. А вдруг его новая жена – хороший человек? Забеременеет, в гости к нам придёт. Ещё и подружишься с ней. И всё будет тип-топ.
– Ты прав, владыко. Да будет так.
Продолжение Глава 168.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская