Я – отвратительная мать… Я противна даже самой себе, и жизнь меня наказала сполна. Так мне и надо!
Мама воспитывала меня одна, много работала, и почти не контролировала. Можно сказать, что всё детство я была предоставлена сама себе. Я не виню мать! Она старалась, как могла, брала подработки, приносила домой заказы на шитьё. Помню, у неё всегда стояла швейная машинка на столе… Она и меня учила, но мне было не интересно.
Мама, наверное, даже не успела понять, что я повзрослела, пока не заметила, что я как-то уж очень быстро поправилась, а когда поняла, в чём дело, так кричала… А мне и было-то всего семнадцать, дуре малолетней… Парень сразу бросил, как узнал. Мать меня тогда еле от петли удержала, а я, не успев родить, снова пустилась во все тяжкие… Мама всё говорила, качая головой:
— Маша, одумайся, у тебя дочь растёт, она тебя не видит совсем, в лицо не знает! Вернись домой, подумай о ребёнке! Я не вечная, с кем она останется, случись что?
Я не слушала, отмахивалась, как от назойливой мухи, затыкала уши наушниками и убегала… Я даже осознать не успела, что стала матерью. Поначалу интересно было – как с куклой играешь, но несколько бессонных ночей, и я выпрыгнула прямо в окно. Помню, мама что-то кричала, а я ещё сильней бежала, да делала музыку громче. Первую неделю провела у друзей на даче. Мать звонила, пыталась меня образумить, но через месяц я сменила номер и потеряла с ней всякую связь.
Я и понятия не имела, что с ними, как они там справляются? Живы ли, здоровы? Потом уехала, и семнадцать лет – как в тумане… Чьи-то лица, квартиры, подвалы, дачи, города…
______________________________________________________________________________________
— Танюша, детка, идём кашку кушать? — Тамара Ивановна поставила детскую тарелочку с розовым динозавриком на стол. — Что ты там высматриваешь? – она подошла к трёхлетней внучке, уткнувшейся носом в оконное стекло.
— Маму… – тоненьким голоском ответила малышка и шмыгнула носом.
Тамара Ивановна почувствовала, как горло стиснуло спазмом, в носу защипало.
— Ну, что ты, моя золотая? – как можно спокойней сказала она. — Мама очень, очень занята, она работает.
— И не плиедет?
— Пока нет, зайка. – мягкие руки обхватили девочку. — Кашка остывает, Танечка. – бабушка спустила внучку, посадила за стол. — Потом в садик пойдём. Там детки, игрушки, будете песенки петь, рисовать! Давай, моя, кушай!
— Покази маму. – внучка ткнула в фотографию на стене.
Бабушка поставила фото перед внучкой. Та провела пальчиком по стеклу.
— М-мама… – прошептала Танюшка и открыла рот для полной ложки, что бабушка поднесла к её лицу.
О том, что станет бабушкой, Тамара узнала случайно, когда живот дочери стало невозможно скрывать балахонами. Вся в работе, она и не заметила, что Маша уже выросла, но ожидать внуков в 40 лет с небольшим не собиралась. Когда внучка Танюшка появилась на свет, она была ещё совсем молодой, по нынешним меркам, женщиной, и была уверена, что дочь будет сама воспитывать ребёнка, пусть и без отца.
Однако Маша, не проведя и двух месяцев с дочкой, исчезла из их жизни. Тамаре пришлось в одиночку окунаться в заботы, пелёнки, распашонки и подгузники. Когда Машу объявили в розыск, удалось оформить опеку, взять отпуск по уходу и полностью посвятить себя внучке.
И только подушка знала, как горько Тамара плачет ночами, жалея себя, но ещё больше – Танечку, которая росла чýдным ребёнком, но ни разу в жизни не видевшим мать вживую, и знала её только по нескольким фотографиям.
Первое время она ещё хоть как-то дозванивалась до Маши, пыталась воззвать к её совести, но спустя месяц телефон ответил, что абонент недоступен. Спустя ещё полгода трубку взял незнакомый человек, и на вопрос, где Маша, признался, что только что оформил симку с этим номером. Тамара поняла, что потеряла дочь, и с удвоенной силой принялась заботиться о внучке. ______________________________________________________________________________________
Я очнулась спустя семнадцать лет.
Серьёзно – будто мне кто-то включил резкость, и я увидела, что происходит. Поняла, что нахожусь далеко от родного города, и попыталась осознать, как и когда я здесь оказалась? Рядом – незнакомые лица, хотя лицами эти рожи назвать – много чести. Уверена, сейчас их почти всех нет в живых, такие долго не живут…
Чтобы заработать на билет домой, работала санитаркой в хосписе… Меняла судна под такими же отбросами, как и я сама, бралась за любые поручения, только чтобы быстрее выкарабкаться из этого болота. Удалось получить временное удостоверение личности – «помогло» то, что когда-то задерживали полицейские, и тогда у меня ещё был паспорт.
В хосписе сдружилась со старенькой санитаркой, тётей Любой. Она мне помогла привести себя в порядок. Одежду и обувь принесла. Если бы не её помощь, я бы, наверное, не выбралась, сорвалась. А ещё фотографии своих внуков показывала – у неё их трое, все такие хорошие, улыбаются… Я, как малышей увидела, разревелась, и рассказала, какая я дрянь. Тётя Люба меня не осуждала, сказала только:
— Лучше поздно, чем никогда. Главное, что ты осознала. Значит, душа в тебе жива ещё…
Как я шла к маминому дому – вспомнить страшно. Ноги подкашивались, руки тряслись, в пот бросало. Сердце бýхало так, словно это молот изнутри груди колóтит. С мокрой спиной я нажала на звонок, держа в руках букет цветов и торт. Дверь распахнулась. На пороге стояла Таня. Высокая, красивая, волосы длинные, глаза на пол-лица. Я даже растерялась, а она мне:
— Здрасьте. Вам кого?
И смотрит так подозрительно. Во рту пересохло, и, я, дура, как ляпну:
— Здравствуй, дочка!
Наверное, если бы я этого не сказала, она бы меня выслушала, или впустила в дом. Но она побледнела, отпрыгнула назад с криком:
— Нет у меня матери! Уходите!
А я стою, и не знаю, что делать. Тут сзади дочки шаги – мама спрашивает:
— Кто там, Танюша?
А она потемнела лицом, брови сдвинула и сжатыми губами как рявкнет:
— Ошиблись, бабуль!
И с треском перед моим носом захлопнула дверь. Я постояла ещё несколько минут, опустила глаза на ненужные торт и цветы, потом поняла, что дочь-то права – кто я ей? «Нарисовалась» спустя столько лет! Я оставила подарки у двери и ушла.
С трудом пересилив отчаяние и желание всё бросить, я принялась искать место ночлега. Денег у меня было немного, поэтому всё, что я смогла себе позволить, это ночлежка для таких же, как и я – бездомных и никому не нужных. Потом нашла работу, а в выходные ездила к матери, пока дочь была в школе. Мама простила меня, дочь – нет.
Каждое важное событие в её жизни я наблюдала издалека, тайно. Выпускной, институт, свадьба, роддом: я была там, только чтобы хоть мельком взглянуть на мою девочку… Но она, как и прежде, не хотела меня видеть.
О том, что мамочка умерла, я узнала случайно, когда позвонила, чтобы сказать, что перевела ей, как обычно, часть зарплаты.
— Что вам нужно? – крикнула дочь. — Её больше нет, слышите?!
— Как нет?!
— Она умерла!
Я заплакала, потом спросила:
— Когда и где хороните?
— Не ваше дело! И даже не смейте приближаться к нам! Я сделаю всё без вас! Как всегда! – в трубке короткие гудки.
Я проплакала всю ночь. Потом узнала у тётки, где похороны, и помчалась туда.
Стоя за деревьями, я молча глотала слёзы. Когда все разошлись, я кинулась на свежую могилу и зарыдала, умоляя маму простить меня…
Спустя год я всё также тайно наблюдала за жизнью дочки. Больше всего на свете мне хотелось прижать внучку к груди, а потом сесть напротив дочери и говорить, говорить…
Но…
Врачи поставили мне диагноз «Цирроз», и порекомендовали операцию, но нужны здоровые донорские клетки. Я попросила помощи у дочери, она не ответила. И через неделю я смирилась со своей участью, как с наказанием за все годы моей беспробудной никчёмной жизни.
Когда уже готовилась к выписке, неожиданно нашёлся донор, пожелавший сохранить анонимность. Операция прошла хорошо, врач даже похвалил меня за выдержку. Через неделю, шаркая по больничному коридору, я заглянула в одну из последних палат. На койке у окна лежала… Таня! И тут я поняла, почему донор не назвал имени.
— Танечка, что ты здесь делаешь? – я схватилась за спинку кровати так, что пальцы побелели. — Это ты – мой донор?
Дочь молчала. Потом тяжело вздохнула.
— Это не ради вас, – ответила она, не оборачиваясь. — Я обещала Алине, что не дам умереть её бабушке. Она сказала, что вы почти каждый день приходили к детскому саду и смотрели на неё. Это правда? – она повернула заплаканное лицо.
— Да. – в горле встал ком, стало трудно дышать.
— Зачем?
— Просто… Я вас люблю… – я стиснула зубы, чтобы не разреветься.
Таня повернулась, её голос задрожал, но стал тише и мягче:
— Бабушка перед смертью сказала мне: «Прости её, Танюша. Она была ребёнком, когда тебя родила». Я так злилась... А потом Алина нарисовала вас в альбоме и подписала «Баба Маша».
Я сползла на колени у койки, но Таня резко добавила:
— Не надо! Я ещё не готова назвать вас мамой. Но... можете приходить в воскресенье, в парк. В 15:00.
________________________________________________________________
Прошёл год.
В парке весеннее солнце пробивается сквозь липы. Девочка лет пяти с косичками радостно кричит:
"Бабуля, смотри, как я высоко!"
Качели взлетают вверх. Рядом на скамейке Таня поправляет шарф на шее Марии:
"Не дуйся, что я тебя укутала. После операции тебе нельзя простужаться."
Мария сжимает её руку. Они молчат. В этом молчании – семнадцать лет боли, год осторожных встреч и целая жизнь впереди.