Автор Дарья Десса
Глава 22
Сирена, возвестившая о начале воздушной тревоги, всполошила прифронтовой госпиталь ровно в половине третьего ночи. Это запомнил военврач Соболев, когда, услышав громкий звук, вскочил с койки и первым делом посмотрел на часы. Дальше он действовал, как робот, поскольку тренировки проводились регулярно, и подполковник Романцов лично следил за тем, чтобы никто из персонала не отлынивал. Таких, впрочем, и не было, – все понимали, что при такой близости к линии фронта всякое может случиться, и лучше знать, как действовать, чем метаться по территории испуганным зайцем.
Дмитрий выскочил из палатки, поспешно застёгивая куртку, и помчался к палатам, где после операций лежали бойцы. Сегодня их там оказалось немного, всего пятеро, но их требовалось как можно скорее переместить в укрытие, – расположенный рядом блиндаж, который большую часть времени пустовал. Его заполняли только в крайних случаях, поскольку раненые и больные не хотели там находиться дольше нескольких минут: страшно.
Многие месяцами и так безвылазно сидели в подобных укрытиях на линии боевого соприкосновения, а тут ещё в госпитале такое? Потому Романцов, едва заняв должность начальника госпиталя и услышав о многочисленных просьбах раненых, распорядился использовать блиндаж только в качестве бомбоубежища.
Когда военврач забежал внутрь, там царила обстановка в целом деловитая, хотя и нервная и лишь немного суматошная: санитары и медсёстры помогали отключать аппараты жизнеобеспечения, переводя их на резервные источники питания, и быстро везли каталки к проходу, ведущему в укрытие. Соболев подключился к процессу, а противная сирена всё продолжала давить на мозги своим противным звуком.
После самых тяжёлых «трёхсотых» переключились на пациентов с ранениями средней тяжести. Их было порядка тридцати человек. Кто мог передвигаться самостоятельно, тот сам поднимался с койки и шёл в указанном направлении. Остальным помогал медперсонал. Оставалось эвакуировать ещё четверых бойцов, когда на территорию госпиталя упала первая бомба. Она гулко ухнула вдалеке, и вскоре до людей докатилась в взрывная волна: пока ещё не сильная, просто стены палатки закачались, и мелко задрожала земля.
– Быстрее! – громко скомандовал военврач Соболев, и оставшиеся зашевелились ещё быстрее. Работать приходилось уже при полном аврале, каждый понимал: не успеют в бомбоубежище, всё может кончиться очень плохо. Дмитрий по глазам пациентов видел, – они больше медиков знают о возможных последствиях, потому так активно, стиснув зубы и стараясь не стонать от боли, пытаются им помогать.
Трое уже проковыляли по коридору, и хирург собирался побежать последним в спасительный блиндаж, как увидел вдруг мелькнувшую в конце коридора фигуру. Тут же на госпиталь упали ещё две бомбы, одна ближе другой, и Соболев ощутил прошедшую по окрестностям волну жара. Он вдруг отчётливо понял, что следующие взрывы произойдут на том самом месте, где теперь стоит, и сколько секунд у него осталось? Нужно было кинуться туда, где мелькнула чья-то фигура, – доктор смутно догадался, что это кто-то из медперсонала, но инстинкт самосохранения заставил развернуться и побежать в сторону бомбоубежища.
Стоило военврачу закрыть за собой тяжёлую дверь и начать спускаться вниз, как сверху словно тяжёлым молотом по земле ударили. Всё задрожало, как при землетрясении. Дмитрий остановился на мгновение, посмотрел на уходящую вверх лестницу и подумал, что там, снаружи, теперь творится самый настоящий ад. Но рассуждать об этом было некогда, пациентам, чей покой был так жёстко потревожен, наверняка требовалась помощь.
Военврач Соболев не знал, что фигура, которая мелькнула в конце коридора, пока бомбовый удар постепенно накрывал территорию прифронтового госпиталя, принадлежала медсестре Леночке Зимней. Она побежала в палату, где лежал раненый в обе ноги осколками гранаты младший лейтенант Александр Курочкин с забавным позывным Ряба. Молодой, ему недавно исполнилось 23 года, он был выпускником архитектурного института и сразу после получения диплома и, благодаря военной кафедре, офицерского звания, сразу же пошёл в военкомат и подписал контракт.
Провоевать ему удалось всего полгода, и парень начал было думать, что он заговорённый, – недаром мать перед отъездом подарила ему маленькую иконку Николая Угодника и попросила всегда держать в нагрудном кармане, – но война распорядилась иначе. Во время штурма вражеского укрепрайона, когда Ряба спрыгнул во вражеский окоп, там оказался вражеский солдат. Он как раз собирался метнуть гранату, но, увидев нашего офицера, от испуга выронил её себе под ноги. Словно ему в ноги пружины вставили, Ряба сиганул наружу, но не успел: несколько осколков впились в ноги ниже колен.
Младший лейтенант находился в госпитале уже вторую неделю, отчаянно скучал по своему подразделению, мечтая поскорее вернуться «за ленточку», и хотя ходить почти не мог, – один осколок повредил кость, – чувствовал себя вполне здоровым. А ещё, когда впервые увидел Леночку Зимнюю, Ряба неожиданно ощутил некое, как писали в позапрошлом столетии, в груди томленье. Офицер не знал о ней ровным счётом ничего, но медсестричка ему очень приглянулась, и если бы Рябу сослуживцы попросили её описать словами, сказал бы мечтательно с улыбкой: «Она такая классная!»
Когда зазвучала сирена воздушной тревоги, Леночка находилась неподалёку, прибежала и начала эвакуировать раненых. Увидев её старания, Ряба попросил медсестру оставить его на потом. Мол, вы занимайтесь другими, а меня в последнюю очередь. Зимняя решила, что ничего страшного не случится, если так и сделает. Она и представить не могла, как дальше станут разворачиваться события.
Когда прозвучал третий взрыв, Леночка была уже рядом с Рябой. Подбежала к нему и сказала, что вот, настала его очередь, сейчас я вам помогу… но осеклась. Младший лейтенант Ряба лежал, странно выпрямившись на койке, глаза его были широко распахнуты, лицо побледнело до смертельной бледности, а губы вдруг посинели. Он попытался подняться, но лишь дёрнулся и захрипел – звук был страшный, надрывный, как будто в горле у него клокотала вода.
– Саша?.. – испуганно прошептала Леночка, бросаясь к нему. – Саша, вы что?
Он не ответил, только глухо выдохнул и прижал ладонь к груди. Пальцы дрожали. По виску побежала испарина. Его взгляд был обращён в потолок, как будто он пытался что-то вспомнить, но всё ускользало. Леночка вцепилась в его плечи, склонилась над ним, а он еле слышно прохрипел:
– Сильно… давит... Тяжело...
Это был инфаркт. Неожиданный, коварный, словно выстрел в спину – у человека, который никогда в жизни не жаловался на сердце. Но война не оставляет стариков, молодых, или крепких – она подла и слепа. Месяц почти бессонных ночей, волнение за подчинённых, тревоги и страх погибнуть или пропасть без вести, взрыв, который разделил его жизнь на «до» и «после», и постоянный накал боли, которую он гнал прочь с упрямством молодого сильного мужчины, – всё это сломалось в один миг.
– Дышите, Саша! – закричала Леночка, быстро выхватывая из ящика препарат, – держитесь! Сейчас-сейчас…
Она сунула таблетку Рябе под язык, обтёрла мокрое лицо полотенцем, стараясь при этом говорить с ним мягко, ровно, хотя внутри всё сжалось в ком.
– Вы не вздумайте сейчас умирать, Ряба! Я вам ещё ничего не рассказала, вы даже не знаете, как я вас называла про себя…
И тут раздался новый взрыв – гораздо ближе, чем прежде. Земля содрогнулась, в воздухе что-то застонало, натужно, как с треском рвущаяся ткань. Леночка успела только обернуться – и всё разлетелось. Пространство разметало, как бумажное. Палатка над ними взвилась вверх, её разорвало и швырнуло огнём в сторону. Вспышка и ударная волна пронеслись прямо через койку. Металл и пластик, ткань и провода, комья земли, – всё пронеслось по воздуху с огромной яростной силой. В этом хаосе медсестра не успела ни подумать, ни замешкаться. Она бросилась вперёд, прямо на Рябу, навалилась на него, закрывая собой, как щитом.
Он только хрипло выдохнул, осознав, что её волосы – с запахом крови и гари – оказались у него на лице, а в следующую секунду почувствовал, как тело женщины задёргалось. Один раз. Второй. Третий… Леночка вздрогнула и сжалась от боли, не вскрикнула, только судорожно вцепилась в койку, стараясь, чтобы её не сбросило взрывной волной.
– Сестричка… – прошептал Ряба, – ты?.. Что?..
Зимняя чуть приподнялась над ним, чтобы посмотреть в глаза. Лицо её было искажено гримасой невыносимой боли, из уголка рта стекала тонкая алая струйка.
– Всё... нормально… – выдохнула. – Главное, ты жив…
После этого её тело тяжело обмякло. Ряба, едва приходя в себя после сердечного приступа и оглушённый ударом, не сразу понял, что случилось. В ушах стоял звон. Мир стал каким-то ватным, тусклым. Пахло гарью, и этот горький запах вместил в себя всё, что поддавалось огню. Но хорошо, палатку сорвало, и ничто не горело, а лишь тлело где-то вокруг. Младший лейтенант попытался приподняться, но не смог – не потому, что ноги не слушались, а потому что Леночка всё ещё лежала на нём. Тяжело. Слишком тяжело для её хрупкой, привычной к постоянному движению фигуры.
– Сестричка… – прошептал Ряба, натужно дыша. – Сестричка, отзовись…
Она не отвечала. Только слабо дышала – и каждый вдох был с хрипом, будто воздух царапал ей лёгкие изнутри. Раненый почувствовал, как что-то горячее стекает по боку. Протянул руку, проверил: это была её кровь, горячая и липкая.
– Ради Бога… – прошептал офицер, стараясь дотянуться до её головы. – Только не молчи…
Ряба прикоснулся ладонью к голове медсестры, провёл от макушки к шее, проверяя, всё ли цело там, двинулся ниже, к лопаткам, и вдруг пальцы наткнулись на что-то странное, влажное и тёплое. Пульсирующая рана. В это мгновение Зимняя слабо застонала и приподняла голову с усилием, так, словно её тянуло вниз что-то очень тяжёлое.
– Всё… хорошо… не бойся… – голос был слабым, почти неслышным. – Я тебя... прикрыла.
Ряба вдруг захотел закричать, что ей нельзя было этого делать, что зачем, он же просто подорвался, и жив остался, чего она лезет, зачем… Но не смог, только всхлипнул, по-мужски, сдержанно, тихо.
– Тебя в нескольких местах пробило… я чувствую, сестричка… – он гладил её по голове. – Господи, тебя же всю… – произнёс Ряба, даже не догадываясь, насколько близок к истине. Осколки изуродовали тело медсестры: один вошёл глубоко ей в левый бок, другой под правую лопатку, ещё несколько повредили бёдра. Один, самый страшный, угодил в спину, слишком близко к позвоночнику.
– Потерпи, сестричка… – Ряба сам не верил, что говорит. Понимал, что теряет её, как теряют в бою – без предупреждения, без прощаний. Он с трудом дотянулся до своей тумбочки, сваленной взрывом, нашёл перевязочный пакет, пытался хоть чем-то закрыть её раны. У него дрожали руки, не знал, как помочь. Всё, чему учили в институте на занятиях по оказанию первой медпомощи, здесь не пригодилось.
– Ты молодец, – прошептала медсестра. – У тебя... глаза добрые. Я это сразу поняла.
Она положила ладонь на его щеку. Пальцы уже были холодными.
– Сестрёнка… – в голосе Рябы была мука. – Не уходи… ты должна… ты ж сама говорила – мне ещё нельзя умирать!
– Вот и не умирай… – Зимняя улыбнулась, и в её глазах вспыхнул свет – последний, предзакатный, как солнце перед тем, как исчезнуть за горизонтом. – За меня…
Выдохнула и замерла. Пальцы её разжались. Младший лейтенант, тяжело дыша, остался лежать под её телом, изломанный, как разбитая мозаика.
Снаружи продолжались взрывы. Госпиталь полыхал, палатки горели, бегали силуэты, но этот уголок времени замер. И Ряба, прикрытый телом медсестры, даже не заметил, как к ним бросились санитары. Не услышал, как кричал военврач Соболев. Он слышал только её голос – тёплый, ласковый, ускользающий, как сон на рассвете.
***
Младший лейтенант Курочкин молчал, когда его вытаскивали из руин, не чувствовал, как чужие руки вжимались в плечи, как ссадины на спине заливало йодом, как обугленные края одежды прилипали к коже. Не чувствовал – потому что душа, казалось, осталась там, в изувеченном теле медсестрички. Там, где она легла на него, укрыв собой от смерти.
Доктор Соболев склонился над ним первым. Увидел, что офицер бледен, услышал через стетоскоп, как неровно бьётся его сердце, глаза мутные, губы посинели.
– Инфаркт, – бросил он коротко. – Срочно в реанимацию. На носилки!
– Где она?.. – собравшись с силами, прохрипел Ряба, сжимая пальцами воздух, словно ещё держал её ладонь. – Где медсестра?
– Она... потом... – Дмитрий не смог произнести. Не сейчас. Парень мог не дотянуть.
Но Ряба уже всё понимал. Он увидел – чуть в стороне, под нависшими ветвями обугленных деревьев, уже клали тело в чёрный пластиковый мешок. Санитар наклонился, чтобы застегнуть молнию. И младший лейтенант воскликнул:
– Не смей её прятать! Она живая! Понял?! Она не могла… – попытался даже встать, но сердце сжалось, как в тисках. Тело обдало липким потом, в ушах зашумело, и сознание снова стало ускользать. В этот раз – опасно, по-настоящему.
Военврач Соболев дал команду:
– Прямо здесь! Адреналин! Маску!
Медики сработали быстро, слаженно. Кто-то ободрал форму с груди, оголив худое тело. Кто-то держал голову, кто-то нажимал на грудную клетку. Ряба метался, бился в конвульсиях, шептал:
– Она… ведь меня… спасла…
– Держи его! – резко приказал хирург и добавил спокойнее. – Ничего, молодой, вытащим. Чёрт, только бы не второй приступ!
Сердце барахлило. Пульс был рваным. Казалось, каждый удар – это мольба о возвращении того, кого уже нет.
– Он словно не хочет жить, – мрачно заметила медсестра Галина Николаевна. – Он за ней уходит…
– Не уйдёт, – процедил сквозь зубы военврач Соболев. – Не дам. Не позволю ей погибнуть зря.
Словно в ответ, Ряба вдруг задышал глубже. Резко. Дёрнулся. Открыл глаза. Не ясные – нет, туманные, как в полумраке раннего утра. Но то были глаза живого, и впервые за всё время они налились слезами. Он прошептал, уже спокойно, почти шёпотом:
– Я вернусь. К пацанам. За ленточку. Я… всё сделаю. За неё, – и снова отключился, но уже не провалился в тяжёлое беспамятство, а в медикаментозный сон, как будто тело, послушавшись сердца, решило, что пока можно пожить. Хоть чуть-чуть. Ради неё.
Бомбардировка закончилась внезапно. Едва стих грохот последнего взрыва, как вместе с ним перестала рвать нервные окончания сирена. Помощник начальника госпиталя вырубил её с нескрываемым наслаждением, резко дёрнув рубильник. Сразу после этого над территорией воцарилась гробовая тишина. Вслушиваясь в неё, сержант прошептал слова из песни:
– Здесь птицы не поют, деревья не растут…
Он опасливо выглянул из палатки. Представшее его глазам зрелище было ужасающим. Примерно треть госпитальных сооружений оказалась или сметена полностью, или превращена в бесформенные кучи тряпок и обломков. Где-то горело, где-то тлело и дымилось. Вскоре из подземных укрытий стали выбираться сотрудники госпиталя, осматриваться. К сержанту подошёл подполковник Романцов, пересидевший бомбардировку в небольшом окопе, выкопанном специально для него неподалёку от командирской палатки. Ему предлагали спускаться в блиндаж, но Олег Иванович до жути боялся, подобно писателю Гоголю, оказаться заживо погребённым. Потому приказал вырыть себе окопчик.
– Закончилось? – спросил Романцов, опасливо глядя в небо.
– Вроде бы… – неопределённо произнёс Свиридов.
– Пойдём, посмотрим, что у нас да как, – печально сказал подполковник. На душе у него скребли и выли кошки. Олег Иванович ощущал какое-то предчувствие, но разобраться в нём не мог. Он вместе с помощником пошёл по госпиталю, приказав Свиридову помечать в блокноте обо всех разрушениях и понимая, что госпиталю крепко досталось, и на полное восстановление понадобится много времени. По пути к Романцову подходили подчинённые, докладывали каждый о своём отделении. «У нас без потерь», – звучало чаще всего, и лишь когда подошли к оперблоку, сердце Олега Ивановича ёкнуло. Помещение для операций пострадало, а одну из палаток, где лежали раненые, своротило взрывом напрочь и разметало содержимое во все стороны.
К Романцову подошёл военврач Соболев. Его лицо было мрачным.
– Доложите о потерях, товарищ майор, – сказал начальник госпиталя.
– Один «двухсотый».
– Кто?
– Медсестра Зимняя.