— Паша, ты чего такой кислый? — Инга сидит напротив, теребит бокал с вином, её ногти, покрытые ярко-алым лаком, постукивают по стеклу. — Я же просто с подругами на выходные в спа еду. Расслабься!
Ресторан гудит: звон посуды, смех за соседним столиком, официанты снуют туда-сюда. А я смотрю на неё и понимаю — врёт. Глаза бегают, уголки губ подрагивают, будто она репетировала эту ложь перед зеркалом.
Моя жена, Инга, красавица с длинными каштановыми волосами и ямочками на щеках, уже не та, что клялась мне в любви десять лет назад.
— С подругами, значит? — я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки. — А с кем конкретно? С Ленкой? Или с той, как её… Машкой, что ли?
Она морщится, будто я ей в суп соли пересыпал.
— Господи, Паша, что за допрос? С Ленкой, да. И с девочками ещё. Ты их не знаешь. — Она отпивает вино, ставит бокал с лёгким стуком. — Я устала, понимаешь? Мне нужно пару дней для себя.
Я киваю, хотя внутри всё кипит. Знаю я, с кем она едет. Семён. Этот лощёный хлыщ с дорогущими часами и машиной, которая стоит, как наша квартира.
Я видел их переписку. Случайно, когда её телефон остался на кухне, а экран загорелся от нового сообщения.
"Малыш, жду тебя в субботу, будет огонь".
Тошно стало. Но я молчал. Решил — сначала проверю, а потом… Потом разберусь.
***
Мы с Ингой поженились, когда нам было по двадцать пять. Я тогда вкалывал на стройке, она — администратором в салоне красоты. Жили небогато, но весело. По выходным жарили шашлыки у Гены, моего друга с детства, пели под гитару, мечтали о будущем. Инга любила мою простоту, говорила:
"Паш, ты как скала, с тобой надёжно".
А я смотрел в её смеющиеся глаза и думал, что ради неё горы сверну.
Но годы шли, и Инга менялась.
Начала ворчать, что я мало зарабатываю, что мы до сих пор в двушке на окраине, что у Ленки муж уже второй раз в Турцию её возит. Я старался — брал подработки, даже в такси по ночам гонял. А она всё равно отдалялась. Стала чаще "зависать с подругами", возвращаться с новым маникюром и запахом чужого парфюма. Я чувствовал — что-то не так, но гнал эти мысли. Думал, может, я сам себя накручиваю.
А потом появился Семён.
Клиент её салона, богатый, наглый, с улыбкой, как у акулы. Я видел, как он подкатывал к ней на корпоративе, куда она меня затащила. "Паш, это просто знакомый", — отмахнулась она, когда я спросил. Но я-то не слепой. Видел, как она хихикала, как он ей руку на талию клал. И вот теперь — эта "поездка в спа".
— Паш, ты меня слушаешь вообще? — Инга щёлкает пальцами перед моим лицом. — Я говорю, счёт попроси, пора домой.
Я молча киваю официанту. Пока ждём, она достаёт телефон, быстро что-то набирает, прячет экран. Улыбается сама себе. И эта улыбка — как нож в грудь.
Дома она сразу уходит в спальню, мол, устала. Я сижу на кухне, пью пиво из банки. Холодный металл обжигает пальцы. В голове — карусель.
Что делать? Кричать, скандалить? Или просто собрать её вещи и выставить за дверь? Нет, так не пойдёт. Она должна понять, что я не тряпка. Что Паша, которого она променяла на бабки, ещё может дать сдачи.
Набираю Гене.
— Ген, привет. Нужна помощь. Инга, похоже, с хахалем мутит. Хочу её проучить.
Гена, здоровяк с бородой и характером, как у медведя, молчит секунду, потом хмыкает:
— Ну, Пашка, ты даёшь. Рассказывай, что задумал.
План родился за ночь. Гена, как всегда, подкинул пару идей, от которых я сначала ржал, а потом понял — это оно. Никаких кулаков, никаких разборок с Семёном. Я сделаю так, что Инга сама себя накажет.
В субботу она уезжает. Я провожаю её до такси, даже чемодан помогаю донести. Она целует меня в щёку, обещает звонить. Я улыбаюсь, хотя внутри всё сжимается. Как только машина скрывается за углом, звоню Гене.
— Всё, поехали. У нас два дня.
Мы с Геной превращаем нашу квартиру в сцену. Он притаскивает старый проектор, я нахожу в кладовке коробку с её старыми вещами — платья, которые она не носит, бижутерию, какие-то открытки. Вспоминаю, как она радовалась этим мелочам, когда мы только начинали. Теперь ей подавай бриллианты и пятизвёздочные отели.
К вечеру воскресенья всё готово. Я сижу на диване, жду. Сердце колотится, как перед экзаменом. Инга возвращается около восьми. Слышу, как ключ поворачивается в замке. Она заходит, бросает сумку в прихожей.
— Паш? Ты дома? — её голос весёлый, но с ноткой усталости.
— Ага, тут, — отзываюсь, включаю свет.
Она заходит в гостиную и замирает.
На стене — проекция. Наши старые фото: мы на море, мы в парке, мы с ней и Геной у костра. А рядом — её старое платье, то самое, в котором она была на нашей первой годовщине. На столе — коробка с её побрякушками, открытки, которые я ей писал. И письмо. Моё.
— Это что? — Инга хмурится, подходит к столу. Берёт письмо, разворачивает. Я вижу, как её глаза бегают по строчкам.
"Инга, я знаю про Семёна. Знаю, что ты выбрала его деньги, а не меня. Я не буду тебя держать. Но перед тем, как ты уйдёшь, вспомни, кем мы были. Если это ничего не значит — вали. Но если хоть что-то осталось, ты знаешь, где меня найти. Паша".
Она молчит. Потом резко поворачивается ко мне. Глаза блестят — не пойму, от злости или от слёз.
— Ты… ты серьёзно это всё? — её голос дрожит. — Думаешь, я такая дрянь, да?
— А разве нет? — я встаю, смотрю ей в глаза. — Переписки твои видел. "Малыш, будет огонь". Что, в спа так с подругами общаетесь?
Она открывает рот, но слов нет. Лицо краснеет, руки трясутся. И тут она срывается.
— Да пошёл ты, Паша! Думаешь, ты такой святой? Вкалываешь за копейки, а я должна в этой дыре жить вечно? Семён мне будущее предлагает, а ты что? Свои фотки на стену повесил и думаешь, я разревусь?
Я молчу. Пусть выговорится. Она кричит, швыряет письмо на пол, потом хватает сумку и вылетает из квартиры. Дверь хлопает так, что стёкла дрожат.
На следующий день я в магазине. Похмелье после вчерашнего пива гудит в голове. У кассы — Катя, девчонка лет двадцати, с короткой стрижкой и татуировкой на запястье. Она всегда улыбается, даже когда я покупаю только хлеб и молоко.
— Паша, ты чего как туча? — Катя пробивает мои продукты, смотрит на меня с любопытством. — Жена опять мозги полощет?
Я хмыкаю. Рассказываю в двух словах, почти не задумываясь. Катя слушает, кивает, потом говорит:
— Знаешь, Паша, иногда люди не ценят, что имеют, пока не потеряют. Может, она ещё одумается.
— Может, — бурчу я. — Только я уже не уверен, хочу ли я этого.
Катя улыбается, протягивает мне пакет.
— Всё будет нормально. Ты мужик крепкий. Прорвёшься.
Я киваю, ухожу. На улице моросит дождь. Я поднимаю воротник куртки, иду домой. В голове — слова Кати. Прорвёшься. И правда, прорвусь.
Через неделю звонит Инга. Голос тихий, усталый.
— Паш… можно поговорить?
Я молчу секунду. Вспоминаю её крики, хлопок двери. И те фото на стене. Наше прошлое.
— Приходи, — говорю. — Поговорим.
Она приходит. Сидим на кухне. Она выглядит помятой, без макияжа, волосы собраны в небрежный пучок. Рассказывает, что Семён оказался не тем, кем казался. Что он обещал золотые горы, а на деле — пустые слова. Что она скучала. Что жалеет.
Я слушаю. Не перебиваю. А в голове — мысль: может, она и правда изменилась. А может, просто боится остаться одна.
— Паш, я была дурой, — говорит она, глядя в пол. — Прости меня.
Я смотрю на неё. На женщину, которую любил. Которую, может, до сих пор люблю. Но теперь я знаю — любовь не должна быть такой. Не должна рвать на куски.
— Инга, — говорю тихо. — Я прощу. Но назад пути нет.
Она плачет. А я сижу и думаю: иногда, чтобы найти себя, нужно всё потерять. И я, кажется, только начинаю находить.
Инга сидит напротив, вытирает слёзы рукавом кофты. Наша кухня, с потёртым линолеумом и старым чайником, кажется тесной, будто стены давят.
Её слова — "Паш, я была дурой" — эхом отдаются в голове. Я смотрю на неё: растрёпанные волосы, покрасневшие глаза. Хочу верить, что она искренна, но внутри — колючая проволока сомнений.
— Паш, — она шмыгает носом, — я правда жалею. Мы же столько лет вместе… Давай попробуем ещё раз?
Я открываю рот, чтобы ответить, но её лицо вдруг искажается. Она вскакивает, прижимает руку к животу, бросается к раковине. Меня будто током бьёт. Я подскакиваю, хватаю её за плечи.
— Инга, ты чего? Плохо?
Она отмахивается, тяжело дышит, потом поворачивается. Лицо бледное, губы дрожат.
— Паш… я… — она запинается, смотрит на меня, как загнанный зверь. — Я беременна.
Слово падает, как бетонная плита. Я стою, не могу вдохнуть. Беременна? От меня? Или… Нет, не может быть. Мы с ней… Последний раз — месяца два назад, и то она была холодной, как рыба.
— От кого? — мой голос звучит глухо, будто из-под земли.
Инга опускает глаза. Молчание тянется, как резина. Потом она шепчет:
— Я… не знаю.
Мир рушится. Я отшатываюсь, упираюсь спиной в стену. Не знаю? Это как? Она что, с Семёном… и со мной… и теперь не знает? В голове — калейдоскоп: её улыбки в ресторане, переписка с этим хлыщом, её слёзы только что. И теперь — это.
— Ты серьёзно? — я почти кричу. — Ты мне тут про любовь заливаешь, а сама… даже не знаешь, от кого ребёнок?
Она закрывает лицо руками, плачет.
— Паш, я не хотела… Всё запуталось… Я с Семёном… это было недолго, я думала, он… а потом с тобой… я не знала, что так выйдет!
Я сжимаю кулаки, чтобы не заорать. Хочу выгнать её, хлопнуть дверью, забыть. Но в голове — ребёнок. Если он мой… или даже если не мой… это же ребёнок. Я не могу просто взять и вычеркнуть это.
— Когда узнала? — спрашиваю, стараясь держать голос ровным.
— Неделю назад, — бормочет она. — Тест сделала… потом к врачу пошла. Четыре недели.
Четыре недели. Я пытаюсь вспомнить, когда мы были близки. Время расплывается, как акварель под дождём. Кажется, это было после её дня рождения, когда она напилась вина и вдруг стала ласковой, как раньше. Или это было с Семёном? Чёрт, я не знаю.
— Паш, — она делает шаг ко мне, — я не хочу его терять. Ребёнка. Но я… я боюсь.
Я смотрю на неё. На женщину, которую любил. Которая меня предала. И теперь — этот ребёнок, который, возможно, мой. Или нет.
— Инга, — говорю медленно, — я не знаю, что делать. Но одно скажу точно: ты должна всё рассказать. Мне. Семёну. И решить, что дальше.
Она кивает, слёзы катятся по щекам. Я беру телефон, набираю Гене.
— Ген, — говорю, когда он отвечает, — тут такое… Инга беременна. И не знает, от кого.
Гена матерится, потом замолкает.
— Паш, ты чего сейчас хочешь? — спрашивает наконец. — Выгнать её? Или…
— Не знаю, — честно отвечаю. — Приезжай. Надо поговорить.
Гена приезжает через полчаса. Инга сидит в гостиной, сжимает стакан с водой, как спасательный круг. Я рассказываю Гене всё. Он слушает, хмурится, теребит бороду.
— Паш, — говорит он, когда я заканчиваю, — это пипец. Но ты должен тест сделать. ДНК. Чтобы знать точно.
— А если… — я запинаюсь, — если не мой?
Гена смотрит на меня, как на ребёнка.
— Тогда решишь, что для тебя важнее. Она или твоя жизнь.
Инга поднимает голову.
— Гена, я не хочу, чтобы Паша страдал, — говорит тихо. — Я всё сделаю. Тест, всё что угодно. Только… не бросайте меня.
Я смотрю на неё. На её дрожащие руки, на её глаза, полные страха. И вдруг вспоминаю Катю из магазина. Её улыбку, её слова: "Ты крепкий, прорвёшься". Может, она права. Может, я и правда прорвусь. Но теперь — с этим. С ребёнком, который, возможно, мой. Или не мой.
— Инга, — говорю, — завтра идём к врачу. И к юристу. Будем разбираться. Но если ты опять соврёшь… я уйду. Навсегда.
Она кивает. Гена хлопает меня по плечу.
— Пашка, ты мужик. Держись.
Я киваю. Внутри — буря. Но где-то глубоко, под всей этой болью, я чувствую: я не сломаюсь. Не теперь.
На следующий день мы с Ингой идём в клинику.
Врач, сухая тётя в белом халате, подтверждает: четыре недели. Тест ДНК возможен, но только после рождения. Я сижу в коридоре, пока Инга сдаёт анализы. В голове — пустота. Прохожие шуршат пакетами, где-то плачет ребёнок. Я думаю: а что, если он мой? Смогу ли я простить её? А если не мой — отпущу ли?
Вечером захожу в магазин. Катя за кассой, как всегда, с улыбкой.
— Паша, ты чего как привидение? — спрашивает, пробивая мой хлеб.
Я рассказываю. Коротко, без подробностей. Она слушает, потом говорит:
— Знаешь, Паша, жизнь — штука сложная. Но ты не один. Если что — заходи, поболтаем.
Я улыбаюсь. Впервые за день.
— Спасибо, Катя.
Иду домой. На улице — звёзды. Холодный воздух кусает щёки. Я думаю о ребёнке. О том, что, может, это шанс. Не для нас с Ингой. Для меня. Чтобы стать лучше. Чтобы жить дальше.
***
После того разговора на кухне жизнь закрутилась, как в мясорубке. Инга ходила к врачам, я — на работу и обратно, стараясь не думать, что будет дальше. Мы почти не говорили.
Она боялась лишний раз посмотреть мне в глаза, а я… я просто не знал, как жить с этой правдой. Беременность, Семён, её ложь — всё это стояло между нами, как стена. Но каждый вечер, когда она засыпала, я смотрел на её округлившийся живот и думал: там — ребёнок. И, может, он мой.
Инга изменилась. Перестала краситься, носить свои яркие платья. Стала тише, мягче. Иногда я заставал её за тем, как она гладит живот и шепчет что-то, будто извиняется. Она ходила на курсы для будущих мам, готовила ужин, даже пыталась шутить, как раньше. Но я держал дистанцию. Не из злости — из страха. Боялся, что, если пущу её ближе, она опять всё сломает.
Гена, как всегда, был рядом. Приезжал, привозил пиво, рассказывал байки про свой мотоцикл. Иногда подкалывал:
— Паш, ты как монах, ей-богу. Прости её уже, что ли. Видишь, старается.
— Не могу, Ген, — отвечал я. — Не сейчас.
Катя из магазина тоже не давала мне закиснуть. Я заходил за хлебом, а она подмигивала:
— Паша, держись. Скоро папкой станешь, готовься!
Её слова были как глоток воздуха. Простые, тёплые. Я смотрел на её короткую стрижку, на татуировку в виде солнца на запястье и думал: вот бы все были такими — честными, без подвоха.
Миша родился в марте.
Роды были тяжёлыми. Я сидел в коридоре больницы, сжимал телефон, пока пальцы не онемели. Когда врач вышла и сказала: "Мальчик, здоровый", я чуть не рухнул. Инга лежала бледная, с мокрыми от пота волосами, но улыбалась. А я смотрел на Мишу — крохотный свёрток в её руках — и чувствовал, как что-то щёлкает внутри. Как будто пазл сложился.
Тест ДНК мы сделали быстро. Я сам отвёз образцы в лабораторию, сам вскрыл конверт с результатами. Когда увидел: "Вероятность отцовства 99,9%", выдохнул так, будто год не дышал. Инга плакала, обнимала меня, а я просто стоял, не зная, как реагировать.
— Паш, он твой… наш… — шептала она. — Прости меня. Пожалуйста.
Я молчал. Но в тот момент, глядя на Мишу, на его крохотный носик, я понял: я хочу быть отцом. Хочу, чтобы у него была семья. И, может, ради этого стоит попробовать ещё раз.
Теперь я стою у кроватки. Миша сопит, иногда причмокивает во сне. Инга заходит, тихо, чтобы не разбудить. Она в старом свитере, волосы собраны в хвост.
— Паш, — шепчет, — ты долго ещё? Поешь, я борщ сварила.
Я киваю, поворачиваюсь к ней. Она смотрит на меня — не так, как раньше, с вызовом или виной. Спокойно. Устало. Но с теплом.
— Инга, — говорю тихо, — я тебя прощаю.
Её глаза расширяются. Она делает шаг ко мне, но останавливается, будто боится спугнуть момент.
— Правда? — голос дрожит.
— Правда, — киваю. — Но если ещё раз…
— Никогда, — перебивает она. — Клянусь, Паш. Никогда.
Я беру её за руку. Её пальцы холодные, но тёплые, живые. Мы стоим так, над кроваткой Миши, и я думаю: жизнь — как дорога после дождя. Грязная, скользкая, но если идти осторожно, можно дойти до солнца.
Утром я иду в магазин. Катя за кассой, как всегда, улыбается.
— Паша, ну что, как папаша? — подмигивает, пробивая мой пакет.
— Нормально, — улыбаюсь. — Мишка растёт, Инга борщ варит. Жизнь, знаешь, налаживается.
Она кивает, смотрит на меня внимательно.
— Ты молодец, Паша. Не каждый бы смог.
Я пожимаю плечами, беру пакет. На улице — весна. Солнце светит так, что щурюсь. Я иду домой, к Мише, к Инге. И впервые за долгое время чувствую: всё будет хорошо. Не идеально. Но хорошо. А это уже немало.