Продолжение путевых записок морского офицера фрегата "Автроил" Николая Коростовца
Ноября 2-го 1804. Николай Алексеевич (Баскаков, здесь капитан-лейтенант "Автроила") согласился с Фёдором Алексеевичем и "ретвизанскими" (здесь корабль "Ретвизан") офицерами, поехали на остров Уайт (White), которой был от нас верстах в пяти.
Вы знаете, друзья, что Портсмутский рейд составляется из материкового берега Англии и острова Уайта. Слыхали также, что остров сей почитается "садом всей Англии". Теперь судите, с какими восторгами я поехал вместе с ними.
Мы пристали в местечке Рид; тут катер наш остановился по причине "малой воды", едва ли не на версту расстоянием; к нам подъехала, удобно, для сего случая сделанная, таратайка. Представьте теперь нас поместившихся в ящике, сидящих на лавочках! Нас было шестеро, кучер седьмой, и одна лошадь нас тащила до пристани с таким удобством, проворством, какого я никогда не видал.
Вышедши на пристани, вошли в двери трактира, перед которым вырос старый дуб, современник, как сказывали нам, Кромвелю и ровесник дому. Не распространяясь, скажу, что тут взяли мы две кареты и поехали в Ньюпорт, расстоянием на 12 миль.
Я могу сказать, что в первый раз в жизни, т. е. с того времени, как начал помнить, случилось мне ехать по полям, между лесков. Дорога сперва шла на гору, после, узенькими промежутками между полей, из которых каждое, вместо межей, было осажено, не знаю, каким-то густым вьющимся кустарником.
Везде было так зелено, как у нас в мае. Воздух так чист был, как только можете себе вообразить. Временем встречали мы крестьянские избы, приятно состроенные; некоторые покрыты были зеленеющимися листьями, так что едва можно было видеть самое строение.
Боже мой, мне так казалось все приятным, пышным, однако же, украшенным самою природою, что я остался бы вечно жить на Уайте! Стенки, которыми межевались поля, кое-где были подрезаны, как у нас в садах шпалерник. Но пусть останется у меня в воображении "вид дороги до Ньюпорта", ибо я не в силах ее описывать. Представьте теперь нас приехавших в город.
Въезжая в Ньюпорт, мы нашли некоторое сходство с нашими провинциальными городами, но чем далее мы ехали, тем более переменялись строения. Улицы были прямые, дома лучше, нежели в Портсмуте. Мы остановились в одном трактире, и пошли осматривать некоторые остатки укреплённого замка (здесь замок Карисбрук), который, как нам сказали, отстоит на милю от города.
Мы вышли за город и по прекраснейшей дороге встречали множество прогуливающихся дам, и кое-где, однако же, весьма редко, видели с ними мужчин. Пришедши к одной довольно высокой горе, мы стали рассматривать стены и местами руины башен. Подымаясь на гору по извилистой дорожке, мы, прошедши через несколько воротец, достигли главных ворот замка.
Ворота находились между двух башен, довольно высоких, построенных из дикого камня, похожего на нашу плиту, равно как стены и остатки строений.
Человек в сером кафтане вышел на звук колокола, в котором мы подали знак о нашем прибытии. Отворив ворота, проводил во внутренность замка. Мы вступили на двор, не такой, каковой обыкновенно представляют в романах разорившихся замков, а каковой редко найти можно в доме, который бы был под присмотром доброго хозяина.
На дворе выстроены два или три дома, также открытые, как у самого бы лорда. Обширность земли, заключаемая между стенами, которые были округлые, простиралась версты на полторы; на сем пространстве были несколько разбросанных руин, остатков прежнего строения.
Человек в сером кафтане, который по произношению показался мне ирландцем и пастором церкви находящейся внутри замка вправе, ввел нас в развалины упомянутого мною главного строения. Здесь, сказал он, находились покои, в которых заключен был английский король Карл I-й. Отсюда он был взят в Лондон и там казнен; в этом покое скончалась Елизавета, дочь его, и даже, он хотел было распространиться; но мы его перервали, прося показать нам колодезь замка.
Он просил нас взойти на самое высокое место в замке, с которого увидим мы самый прекраснейший вид в свете.
В самом деле, мы вскарабкались по лестнице, имеющей более 60-ти ступеней, в остатки башни; но думаю, на сем месте было еще какое-нибудь строение, ибо видны фундамента и стены, которые тянулись к главному строению. Здесь мы с радостью бросились смотреть во все стороны.
Друзья, вид ландшафта был лучше, гораздо лучше, нежели каковой можно себе представить; но так мелок, что я с трудом мог различить деревья от зелени и строений между собою (припомните, мы поднялись едва ли не на две версты вверх).
Ах, какой прекрасный вид! Мы видели одним взором город, деревню, кирку, поля, лес, рейд, покрытый сотнею военных кораблей. Английский канал издали казался океаном. Дорого можно было бы заплатить, если бы я был властен остаться жить в этом замке. Зачем никого из вас, друзья, не было со мною? Михайло, как горько пользоваться одному удовольствием, если нельзя разделить его с другом!
Я знаю, если бы Мишель был с нами, мы бы плакали от удовольствия. Я, плачу теперь, вспомнив, что я от вас за четыре тысячи верст, один на фрегате; ибо у меня нет друга, с которым бы можно было рассматривать природу и делить горести и радости. Долга будет наша разлука, может быть вечная. Простите моему малодушию!
В середине поставлен шест для телеграфа (!), кругом его подножия вырезано столько слов, сколько можете вы найти в книге; мне вздумалось также поискать местечка, и по счастью я мог только вырезать "Agt"... Пока я вырезал концом кортика, товарищи мои спустились вниз, и я остался один. Взглянув несколько раз кругом, простился навечно с замком, который для меня будет вечно памятен, спустился и я за ними.
Я нашел их в комнатке, которая еще уцелела и в которой находился колодезь. Человек в сером кафтане принялся рассказывать нам о его глубине и в доказательство принес лампаду, которую опустил в колодезь для доказательства, чтоб мы удивились, увидев такую страшную глубину.
Колодезь имел в диаметре 12 или 15 футов; лампада, которую он опускал, весьма ярко горела и освещала весь зал, в котором мы находились. Будучи спущена до воды, она показалась мне малою искоркой. Надобно согласиться, что колодезь отменно глубок, а человек в сером кафтане сказал, что глубина его до воды около 260 футов.
Воды в нем немного и, может быть, на сажень не будет. Редкостью, его мне кажется почесть нельзя, хотя я никогда не видал еще глубже, тем боле, что у нас в Киеве есть колодезь в 100 сажен. Сим заключились достопамятности сего замка. Мы вышли из оного так довольны сделанною прогулкой, как бы мы были перенесены в Россию.
Новое затруднение: мы заплатили 5 шиллингов человеку в сером кафтане; этого мало-с, десяток мальчишек бежали отпирать воротцы по дороге, ведущей к замку, и каждому надобно было дать по нескольку пенсов, а у нас кроме шиллингов нечего было давать; наконец они оставили нас в покое, приметив, что никто из нас не думает им платить. Я для сего упомянул о сем приключении, чтобы показать, что у англичанина в первый предмет полагаются деньги.
В деревне, мимо которой мы проходили, находится готическая церковь; вершина ее, с зубцами и видом походит на четырёхугольную башню. Таким образом, друзья мои, кончилось путешествие наше к замку, который построен в 9-м столетии.
Мы возвратились в Ньюпорт около 5-ти часов вечера и с величайшим аппетитом принялись обедать и пить тосты, так что, встав из-за стола около 8 часов, едва примчали друг друга, спросили счет и за один обед с 6 человек заплатили 8 фунтов. Мы пожалели о наших деньгах и стали сбираться ехать к судам.
Кареты наши вскоре были изготовлены и около 9 часов пустились в путь. Я спал в продолжение дороги и пробудился тогда, как мы встретились с двумя дамами, которым, остановясь, дали проехать, как им, так и следуемой за ними свите.
Приехав в Рид, сели на катер и около 11 часов достигли фрегата.
Ноября 5-го меня убедительно просил г-н Мордвинов "ехать с ним в Портсмут на бал". Зная, как дорого будет мне стоить такого рода удовольствие, я сперва долго отговаривался, наконец, согласился. Мы поехали около 7 часов вечера.
Пристав к берегу, мне, до открытия бала оставалось много кое-чего купить и одеться. Знаете ли, что здесь башмаки стоят 10 шиллингов? Теперь судите, как хорошо и дешево можно получить удовольствие у нас в России.
Представьте теперь меня одетого, распудренного, облитого с головы до ног душистою водою... Ибо мне должно было быть одету, как надобно джентльмену, перухмакеру (sic), который с меня взял 5 шиллингов, и удивитесь, что с 800 года я отказал себе в публичных удовольствиях. Вы знаете, как я жил в течение сих четырех лет... Что о том говорить, обратимся к балу.
Мы пристали в самом том трактире, в котором бывает бал, и в ожидании бала, начинающегося в 9 часов, мы пили чай. Нам пришел сказать слуга (которые называются здесь вейтерами), что в собрание уже много съехалось. Нам подали два бимба, за которые заплатили мы 7 шиллингов. Едва успели мы войти в заду и сделать учтивый поклон обществу, все нас рассматривали с удивительным вниманием.
Многие офицеры подходили к нам с приветствиями на английском или французском языках; на первом я не говорил ни одного слова, хотя теперь я служу здесь переводчиком; на последнем, мы говорили то, что обыкновенно говорят между собою в обществе.
На хорах играли, или лучше, "скрипели" две скрипки, флейта, бубны и труба. Я несколько раз покушался смеяться, видя самых почетных в Портсмуте особ, которые имели заткнутые уши, и после, в танцах, толкался, не наблюдая ни кадансу, ни такта.
Один английский капитан пригласил нас к танцам тем, что обещал "сыскать для нас дам". Как бал этот есть род клуба, то мы сочли его старшиной, он подвел нас к адмиралу Монтегю, который разговаривал с нами по-английски и просил двух дам, которые подле него стояли, танцевать с нами.
Музыка начала играть англесы, мы с товарищем стали, я в 1-й и он в 6-й паре; но выше нас стоящие просили наших дам стать выше, и мы заняли место второй пары.
Начали танцевать, и к счастью мы были из лучших танцоров. Здесь обыкновенно всякий кавалер танцует с дамой два контрданса. Протанцевавши, я благодарил мою даму. Я удивился, увидев, что слуга стал бегать со столами, которые поставив плотно один подле другого, накрыли сукном и уставили приборами для чаю. Нас также пригласили "пить чай", и будь благословен английский капитан, мы не стояли, сложа руки, но были так вольны, как будто между своими россиянами.
Отпивши чай, танцы начались снова, и мы нашли опять дам, с которыми протанцевали почти все англесы. Заметьте, здесь танцуют одни только двухколонные англесы, почти всегда мало разнящиеся между собою.
В конце бала я заметил человека в кафтане, который смотрел на меня и, подойдя к Мордвинову спрашивал "о Коростовце". Товарищ мой указал на меня, что "я его хороший друг". Представьте себе мое и его удивление, когда мы узнали друг друга! Это был английский мичман, который в 801-м году приходил на английском слуп-еф-варе "Линже" (здесь slооp-of-war, военный шлюп, thank you Виктор Аксютин).
Мы с ним весьма хорошо познакомились еще в Кронштадте, он был у меня раза два на брандвахте. Словом, мы были крайне рады друг другу. Он служил во все время со Старитским на "Lapwing", и еще более я ему обрадовался; имя его Макдональд, он теперь лейтенантом. Вот сколько я сделал вам подробностей о человеке, который только был со мною несколько часов.
Бал кончился. Мы трое пригласили еще одного лейтенанта английской службы ужинать. Тогда было только половина первого часа. За ужином мы принялись подпивать, спорить и разошлись спать едва ли не на рассвете. Поутру я пил чай, совершенно по-английски; нам накрыли стол, уставили его тарелочками, на которых лежали яйца, ветчина, жареное, корнбиф, словом, более 8 тарелочек были с разными такого рода кушаньями.
Наконец принесли поднос с чашками, два или три сорта жареных тортов. Нас трое пило чай, и после пошли вместе гулять. Пришедши на главную площадь, находящуюся в бастионе и которая служит здесь местом для прогулки, я увидел развод. Несколько человек с флейтами, с барабанами, бубнами, тарелками и ложками составляли здесь такой концерт, какого мы никогда еще не слыхали от музыкантов г-на Ширкова.
Они играли марш; мы не видали, кроме караульных, солдат ни одного взвода. Отсюда мы ходили по валу и наконец, пришли обедать в трактир, где мы приставали. К нам собралось множество офицеров с нашей эскадры, однако ж, обедало нас человек пять. Здесь трактиры располагаются таким образом, что если бы 1000 человек пришли, то в больших трактирах каждый найдет отдельную комнатку. Удивительно!
К вечеру я возвратился на фрегат, который вошел для исправления в реку. Я забыл уведомить вас, что нам и "Венусу" (здесь один из кораблей эскадры) дано позволение "зайти в замок для исправления". Это есть род гавани, на которой стоят множество кораблей, простирающейся на 15 и более верст. Сколько мы ни старались, чтобы каким либо образом истребовать позволены жить на каком-нибудь английском recewing-ship, однако же не преуспели.
Сперва "привязали" нас к английскому фрегату "La Nimphe"; я говорю "привязали", ибо, как скоро судно входить в реку, то лоцман, получивший нужные приказания от капитана над портом, располагает уже судном. Однако же, как нам не позволено жить на нем, мы отвели его на другое место, а сами закрепились за его томбус.
По рейду находится множество таких томбусов, которые служат для закрепления судам; к ним прикрепляют корабли, выходящие из доков, старые корабли, которые служат здесь казармами; их называют receving-ship. Фрегат "La Nimphe" один из таковых.
Мне отменно нравится расположение этого фрегата, и в самом деле сами англичане признаются, что он лучше имеет конструкцию и более удобностей, чем большая часть лучших английских фрегатов. Он взят от французов в начале войны английским фрегатом "Клеопатрой".
Я видел две большая картины, представляющие сражение между ними. После того на "La Nimphe" взяли еще англичане два фрегата. Он теперь уже стар и избит, почему служит receving-ship. Прежде мысленно я представлял все лучшие фрегаты и давал им имена. Что же вы думаете? Ты помнишь, Алексей! Я рисовал: ночью идет фрегат и на порте подписал "Alemane". Он здесь также в числе старых фрегатов; но я так потрафил, как будто бы снимал с натуры.