Путевые записки морского офицера фрегата "Автроил" Николая Коростовца
Кронштадтский рейд. Октября 12-го, при тумане, с благополучным ветром, снялись с якоря около 7 часов пополудни. Не знаю, что припомнить до сего дня с определения моего на фрегат "Автроил" (здесь захваченный у шведов в 1789 году гребной фрегат "Аф Тролле"); но да будет ведома друзьям моим эпоха в моей жизни: путешествие, которое я начал, и 21-го сентября 1804 года, когда я поступил сюда.
(здесь линейные корабли "Ретвизан" и "Святая Елена" фрегаты "Венус" и "Автроил" в октябре 1804-январе 1805 года совершили переход из Кронштадта в Средиземноморье, к военно-морской базе на острове Корфу, завоёванной Ф. Ф. Ушаковым в 1799 году).
Если Бог приведет меня обратно, вы услышите изустно о том, что со мною случится; между тем я записывать стану все, что будет принадлежать до четырех чувств вашего искреннего, приверженного и верного друга.
Октября 14-го. Мы плыли, плыли по зелену морю, ибо вода около Готланда ужасно зелена; я пел, сидя в моих креслах (которые здесь называются "адамовскими"): "Суди, Господи, обидящих мя".
Октября 15-го. Со всеми моими стараниями увидеть Борнгольм я не имел чести: мы прошли в полночь и видели только один маяк.
Октября 17-го. С 15-го числа: начал дуть риф-марсельный ветер. "Автроил" ложился на правую и на левую сторону, словом нас порядочно качало; однако же я не чувствовал морской болезни. Сегодня, около полудня, стали на Копенгагенском рейд почти в двух немецких милях, хотя штурмана уверяют, что до него не более 10 верст (около 15 км).
Копенгаген, октября 18-го. Вчера смотрели течь нашего фрегата, которая была в самой вещи довольно приметна. Что ж вы думаете, друзья мои, где была течь? В баргоуте или надводной части, и в крепкий ветер фрегат при сильном ходе и боковой качке шел по 10 дюймов в час. Но это не беда.
По причине свежего ветра, Николай Алексеевич (Баскаков, здесь капитан-лейтенант "Автроила") не отпускал нас до двенадцатого часа на берег, а как с "Ретвизана" (здесь при командовании А. С. Грейга) поехала на берег шлюпка, он согласился отпустить и нас.
Павел Николаевич, Шестаков и я отправились на берег в 7 склянок. Долго бились мы до Копенгагена, так что, в 4 склянки (два часа) после полудня приплыли в Копенгаген, столицу Датского и Норвежских королевств, а в старину Шведского, Гольштейнского и Курляндского.
Слушайте, вот первый лавровой листок для венца, которым должно быть награждено мое путешествие.
Копенгаген построен на полуострове. Как давно, не могу определить, однако же, думаю в конце 8-го века. Не знаю ничего о его прекрасных местах, кроме того, что вы услышите.
Мы вышли на берег у пристани, которая огибает порт, где стоят около 20 кораблей, весьма плотно между собою соединенных. Тут же стоят и купеческие суда, ибо к гавани прилегает биржа, которая не представляет ничего ни богатого, ни приятного; хотя аббат Жозеф де ла Порт гласит много похвального (здесь "Всемирный путешествователь, или Познание Старого и Нового света").
От пристани вошли мы в улицу через шлагбаум подле гауптвахты, занимаемой солдатами в красных куртках и синих вязанных панталонах, в высоких круглых шляпах с длинными шерстяными султанами.
Через три или четыре дома на правой руке есть мерзкая харчевня, почитаемая из лучших трактиров. Здесь, как видно, все боятся смерти, судя по тому, что дом построен из тоненьких плах, снаружи обит досками, внутри же парусиною. Самый долгой век, по моему примечанию, такого дома не более 6 или 10 лет, ибо, если время его не разрушит, так он должен треснуть от тесноты и шуму, который умолк тогда только, как мы вошли.
Датчане смотрели на нас выпучив глаза, точно бараны, которых любезный Алексей может себе представить, с красными лицами, длинными носами и одетых в скудные сюртуки. Таково было в Копенгагене, где я ступил первый шаг.
"C’est la òu il met pied à terre, òu il n’est se glisse pas" (тут он ступит ногою на брег, тут он не подскользнется).
Отсюда пошли мы разными улицами и вышли на площадь, где заставили меня спрашивать у каждого прохожего "трактир Роу, иначе Королевский трактир". Я спрашивал то знаками, то словами, и добился, что меня привели в трактир Роу. Тут сбылась пословица: "язык до Киева доведет".
Г-н Роу походит на Бека, а трактир его на Демутов, в нашем православном Питере. Мы недолго тут были "в уме", ибо в три часа сели за стол, и тощий наш желудок в две минуты наполнился славным супом. Мы выпили по рюмке ликеру, бутылку портвейна и на закрепу бутылку шампанскаго. Нас обедало за предлинным столом из русских двое, я и Павел Николаевич.
От Роу мы пошли по лавкам. Везде стараются обмануть иностранцев; а потому судите, друзья мои, простительна ли и для России склонность к обману? О, друзья, друзья, все люди одинаковы, везде один характер. Смейтесь и шутите, как хотите.
Я заплатил за перчатки, которые у нас в Петербург стоят рубль, почти два рубля. В 6 часов вечера воротились в тот самый трактир. Здесь вдосталь допили и пошли, как водится, пьяные шататься по Копенгагену.
Я позабыл сказать, в продолжение обеда приходило и выходило столько людей, сколько строк будет в моем журнале. Он должен составить страшные тома для вас, мои друзья, и потому не могу определить числа строк, которыми он наполнится. Между входящими показался один датчанин, говорящей недурно по-русски, выдающий себя Петерсоном, конторщиком у "Гамса и Грифтона".
Этот-то Петерсон стал нашим компаньоном и переводчиком.
Тогда было около 8 часов, и датчане ужинали, ибо, как мне кажется, здесь нет обыкновения пить чай ввечеру. Я спросил также прибор и по случаю сел подле эмигранта, с которым не умедлил свести знакомство. За столом я еще подпил и пил, пока пришел Петерсон. Мы пошли "в путь" в 11 часов, сперва в дом, где играла музыка.
Входя, я увидел целую дюжину девок, окруженных сотней мужчин, которые смотрели во все глаза на пары, танцующие вальс. Голова моя пошла кругом, и что вы думаете? Друг ваш пустился также кружиться. Бедные датчане, вы смотрели на меня, как на сокола, залетевшего к воронам! После вальса я танцевал контрданс, а между тем, догадливый мой товарищ, приказал растворить ведро глинтвейну и потчевал дам и знакомых ему кавалеров.
Танцевать я перестал; но как я приказывал играть, то заплатил "господам оборванным неопрятным виртуозам" целый рейхсталер. Однако же, услужливый Петерсон хотел, чтобы мы еще пошатались. Узнаете ли, для чего он этого хотел? Все издержки текли из моего кармана.
Словом, мы были еще в двух домах, в которых приход мой праздновался глинтвейнами и платился рейхсталерами.
Около 7 часов я оделся, выпил чашку кофию, рюмку вина, заплатил четыре рейхсталера и распрощался с моей милой. Она у меня в книге записала свое имя.
В 8 часов я пришёл к Роу, но тут весь дом покоился еще благами данными в удел ночи и морфею. Я подошел к монументу. Представьте себя на моем месте. Вы увидите тогда, самый глупый монумент, изваянный из меди, черный от времени, зеленый местами от сырости, загаженный по местам пернатыми птицами, которых имени, право, не знаю.
Вы спросите, чей это монумент? Мне так же вздумалось сделать сей вопрос, сперва часовому, после двум или трем прохожим. Что вы думаете, друзья мои? Половина города не знает, кого сохраняется им память.
После только я мог добиться, и то не наверно, что он воздвигнут в честь Христиана IV-го. Государь сей, изображен в мирной римской одежде, конь ничего не имеет привлекательного и идет шагом.
Площадь, на которой он стоит, называется Королевской, дома окружающие ее довольно красивы или лучше чисты; однако же, архитектуры не видать, кроме дома Роу и нашего посланника г-на Лизакевича (Иоаким Егорович).
Копенгагенские улицы тесны, посередине каждой улицы сносится сор и так остается; по сему, если нельзя идти по узкому тротуару, вымощенному плитой, то принужден будешь ступать по грязному подножию. Дома в них везде бедны, невелики, невысоки, хотя многие и имеют пять и шесть рядов окон. Последние иногда так велики, что может проехать карета, другие же так малы, что с трудом можно высунуть голову.
Датчане, как мне кажется, такой народ, который хочет жить духом других, как например англичан, голландцев и французов. Однако же, они сохраняют свои обычаи. Они одеваются просто, нещеголевато, нерадиво и даже доходит дело до неряшества. Мне случилось увидать двух или трех молодых людей, на которых были изорваны кафтаны, и они не стыдились ходить так в столице, что у нас почли бы великим грехом.
Датчанки не прелестны, а особенно, одежда на простолюдинках. Совсем тем, между ими, есть блондинки, такие, каких мы видим редко в России, с большими голубыми глазами.
В Копенгагене не видно роскоши, дома строятся так, чтобы жить покойно. Ноги у них для того, чтобы ходить пешком, а не ездить в карете. Потому-то я не встретил в Копенгагене более трех или четырех худых карет, в которых сидели датские бароны. Стол их весьма прост. Итак, судите теперь, друзья, что датчане еще не переменились, ибо роскошь не вскружила им умы.
Судя по войскам, с первого взгляда, покажутся датчане, неспособными к воинским трудам, однако же, они ратное поле умеют удержать, и тому пример копенгагенские осады, древние и новейшая. Морские их офицеры ходят, так же как и наши, разумеется, небогато. Служба на их кораблях, как говорят, доведена до точнейшего выполнения.
Но что я расписался о Копенгагене, будто бы какой странник, описывающий такое место, где был он первым? У нас в Кронштадте есть сотни людей, которые верно вытоптали много копенгагенской грязи. Пускай муза повествований переменит идею.
Итак, около десяти часов я пришел к катеру и соединился с Павлом Николаевичем, и Шестаковым. На море была буря, ветер, противный нам попасть на фрегат, а для фрегата "благополучный идти в море". Я купил в Копенгагене 50 анкерков водки по 15 р. с доставлением на "Автроил". Купец нанял бот, такой же большой как и наши перевозные боты, только без палубы. Мы сели и пустились лавировать в 11 часов.
Не упомню, что могло быть хуже нашего путеплавания. Волнением нас промочило до костей, на мне были капот, сюртук, мундир, и они так намокли, что в силу мог я дышать. Ровно в 10 часов вечера долавировали мы до фрегата, будучи почти 12 часов, в ненастную сырую и крепкую погоду, на море.
Несколько раз мы бранились с ботовщиком, однако же он стоял всегда на своем. Теперь, слава Богу, я на фрегате; но, чтобы в другой раз, быть "в таком же пути и так беспокойно плыть", я не согласился бы и за все удовольствия, которыми награждается терпение странника.
Октября 20-го. Поутру в 6 часов мы снялись с якоря и пошли в порт. Около полдня миновали Кронборг, Готторпской замок и крепость, защищающую Ельзинер (здесь Эльсинор или Хельсингёр). Ветер стоял нам попутный, однако же жестокой, мы несли рифленые марсели. Четыре дня продолжался жестокий ветер, и вот, милые, я чувствовал в первый раз признаки болезни, которую называют "морской".
Голова моя при каждом мгновении, так мне казалось, готова была треснуть; тошнота была жестокая, хуже, гораздо хуже, нежели можете вы себе представить. Словом, целых 16 часов я лежал в постели. К тому же копенгагенская красотка и пьянство, а особливо "Тимашов" (здесь чай с водкой) расстроили мое здоровье.
Бедный я был человек! К счастью, некоторые из наших офицеров чувствовали одинаковую со мною болезнь.
На пятый день ветер начал стихать, и в шестой день мы дошли к Уайту (здесь остров Уайт). Фрегат наш в продолжение крепких ветров был довольно покоен; разумеется, его жестоко, безостановочно валяло с боку на бок. Мы иногда шли лучше всех судов нашей эскадры, особливо ночью. Итак, приходя к Портсмуту разлучились мы с "Ретвизаном" и "Еленою", и сам "Венус" был у нас назади.
Приметьте, друзья, что мы шли под одним рифлёным грот марселем и фоком. С эскадрой мы расстались при входе в канал, разумеется, прежде, нежели мы увидели Норд-форландские маяки. Лоцман наш ничего не разумел и утверждал, что "мы давно уже миновали Портсмут", однако, мы по признакам, открыли его неразумение.
"Венус" был у нас впереди, и с ним вместе вошли мы октября 26-го в 6 часов пополудни в Портсмутский рейд, который известен под именем "Спитида"; другая часть рейда называется "св. Елены". На рейде нашли мы боле 50 военных судов.
Октября 29-го. Мы и "Венус", как я уже сказал, стали на якорь между английской эскадрой, подле адмиральского корабля или брант-вахты (он имеет 90 пушек, называется Royal Navy).
Николай Алексеевич был болен почти все время нашего плавания и, подходя к Портсмуту, с ним случился паралич; но он прошел счастливо. Я начал описание пребывания нашего в Портсмуте нашим капитаном для того единственно, чтобы сказать перед вами, сколько все мы счастливы, имея доброго капитана. Это одна только отрада для вашего друга, что он служит под начальством Баскакова.
Я не щедр на похвалы, однако же, для него мало всех, какие бы мог я представить. Благодарность моя к нему возрастает час от часу. Обратимся ко мне.
Около полудни, Николай Семенович, Павел Николаевич, я и Солдатский отправились в город. Приехав, заказали в трактире "Роstablew" великолепный обед. Пусть он готовится. Послушайте, друзья мои, первые замечание о Портсмуте.
Против залива лежит остров Уайт, между ним и первым становятся корабли и довольно покойно отдыхают после продолжительных путешествий. Отсюда отправился Крузенштерн и все наши вояжиры (здесь в первое русское кругосветное плавание). Англичане также считают его "за первую рейду" (sic) в Великобритании.
Вот задача, что лучше, виднее, Кронштадт или Портсмут? У нас, сперва представятся каменные, прекрасно построенные, выбеленные дома, широкие вымощенные улицы.
Здесь совсем противное: вы найдете хуже нашего рыбного ряда неопрятность. Грязные снаружи, худо выстроенные дома, переулки, которыми только можно ходить пешком; ибо опасно ехать в карете, потому что, ежели бы встретилась другая, то принуждены бы были пятиться каждая задом или, следуя хладнокровию квакеров, опустить стекла, вынуть газеты и с важнейшей важностью, надев очки, читать.
Архитектура самая натуральная, ибо ежели бы наблюдать симметрию и расположение наших домов, то англичане лишились бы маленьких уютных покоев. Во всем Портсмуте я не видал ни одного дома, который бы мог сравниться величиной с самым малым каменным домом в Петербурге. Нет ни одного дома, который бы имел боле пяти или шести окон в ряд.
Также нет ни одного дома, который бы имел высоту более трех этажей, полагая каждый этаж в 4 аршина. На улицах, кроме женщин в красных плащах, ничего не заметил видного. Ну, друзья, обед готов, три часа било; пойдемте, отведаем английского обеда. Любезный Алексей, у тебя заранее слюнки текут; перестань читать, а не то есть захочется.
В трактире отвели нам горницу прекрасную, - с камином, убранным мрамором, с гардинами из лучшего ситца, с ковром, по которому надобно ходить на руках, опасаясь замарать ногами, с мебелью из красного дерева. Входит слуга, одетый также чисто, как лорд Дандас. Ставится стол, устанавливаются на скатерти, которую, ей Богу, не стыдно послать и царю, тарелки фарфоровые. Но полно писать о том, что обворожает всегда вкус.
Нам подали прекрасные снеди, мы выпили бутылку шерри (херес), две портвейну, три портеру и встали из-за стола сыты и пьяны. Какая дороговизна на вино: шерри стоит 6 шиллингов, портвейн 5 шиллингов. Теперь судите, если взяли с нас четверых 2 фунта 4 шиллинга; с кофиём, с прислугой обед стоил каждому из нас 11 шиллингов. Знаете ли еще, что "слуге здесь нельзя дать за прислугу в обеде менее шиллинга с каждого". Вот где могут только слуги скоро делаться барами.
После обеда мы вышли за город по валу, который заслуживает быть примеченным по своим прекрасным деревьям и опрятности. Укрепления везде, где мы проходили, в совершенном состоянии, рвы, равелины прекрасно отделаны.
За городом, проходя узкой дорогой, встретили мы батальон солдат, в красных мундирах; мы принуждены были остановиться, пока они скорым шагом нас миновали. Жаль мне было своих глазёнок, и я их потупил, не привыкши глядеть на красное. Следующие дни стояли крепкие ветры; несмотря на сие, с нашего фрегата ездили на берег.