Вечер обволакивал город мягкой темнотой. Лариса вздрогнула, услышав, как в замке поворачивается ключ. Такой знакомый звук. Раньше она различала его среди сотни других шумов подъезда. Звук возвращения домой любимого сына.
Она поправила волосы привычным движением и бросила взгляд на своё отражение в зеркале прихожей. Морщинки у глаз, уставшие плечи, но глаза те же — полные надежды. Дверь скрипнула.
— Привет, мам, — Денис переступил порог, встряхнул волосами, с которых соскользнули капли дождя.
Лариса сдержала порыв броситься обнимать. Вместо этого улыбнулась самой мягкой из своих улыбок.
— Здравствуй, сынок. Ты вовремя, я как раз чайник ставлю.
Она прошла на кухню, чувствуя, как напрягаются мышцы спины под его взглядом. Стук чашек о стол показался слишком громким в тишине квартиры.
Денис прошёл следом, остановился в дверном проёме, высокий, чужой. Куртку он так и не снял, словно не решил ещё — остаться или уйти сразу.
— Как доехал? — спросила Лариса, доставая из холодильника пирог с яблоками.
— Нормально, — он пожал плечами, наконец снимая куртку. — Такси взял от метро.
— Могла бы встретить, я ведь...
— Не нужно было.
Чайник закипел, разрезая неловкость свистом. Лариса разлила чай, стараясь не расплескать ни капли. Руки дрожали, но она надеялась, что он не заметит.
— Устал с дороги? — спросила она, выкладывая на тарелку золотистый кусок пирога.
— Не особо.
Он сел за стол, и Лариса поймала себя на мысли, что разглядывает его украдкой, будто незнакомца. Три месяца не виделись. Или четыре? Время растягивалось между ними резиновой лентой, которая вот-вот могла лопнуть.
Разговоры за ужином
На кухне пахло горячим ужином. Лариса зажгла свечу в старом подсвечнике — маленькая традиция, оставшаяся с тех пор, когда Денис был подростком и любил ужинать в полумраке. Теперь он смотрел на пламя без всякого интереса.
— Будешь котлеты? Я приготовила, как ты любишь, с грибами внутри, — Лариса положила ему на тарелку две котлеты и пюре.
Денис кивнул, пододвинул тарелку ближе. Вилка скрипнула по тарелке, этот звук резанул Ларису по сердцу.
— Как работа? — спросила она, садясь напротив. — Ты говорил в прошлый раз, что проект какой-то важный начинаете...
— Нормально, — он прожевал кусок котлеты. — Уже закончили. Сдали без проблем.
— А Света как? Отпуск планируете?
Денис на секунду отвлёкся от еды, посмотрел на телефон, лежащий рядом с тарелкой. Экран мигнул — сообщение. Он быстро пролистал что-то пальцем, нахмурился, отложил.
— Хорошо. Думаем на море в сентябре. Ещё не решили.
Лариса подавила вздох. Каждый вопрос — как камешек, брошенный в глубокий колодец. Долго летит, плюхается где-то на дне, и эхо такое слабое, что не разобрать.
— А что врач тебе сказал? Ты ходила? — вдруг спросил Денис, не поднимая глаз.
Лариса оживилась:
— Ходила, конечно. Сделала снимок, всё хорошо. Сказал, возрастное, ничего страшного. Таблетки выписал новые.
— Пьёшь?
— Конечно, — соврала она. Таблетки были дорогие, и она решила их приберечь на случай, если станет хуже.
Они ели в тишине. Денис снова взял телефон, что-то быстро напечатал. Лариса смотрела, как двигаются его пальцы по экрану — быстро, уверенно, словно разговор с кем-то далеким был проще и понятнее, чем с ней, сидящей напротив.
— Соседка твоя, Нина Петровна, в больницу попала, — сказала Лариса, собирая пустые тарелки. — Сердце. Внук даже не приехал.
Денис поднял взгляд. В глазах промелькнуло что-то — понимание? упрёк?
— Жалко, — сказал он и снова опустил глаза к телефону.
За окном стемнело окончательно. Кухня отражалась в чёрном стекле, и Лариса видела их обоих — словно застывших в янтаре времени, таких близких и таких далёких.
Чай и тишина
Вечер полз неторопливо, словно улитка по стеклу. Лариса поставила на стол вазочку с вареньем и разлила чай по чашкам. Малиновый аромат поднимался с блюдец, напоминая о лете, о той жизни, когда всё казалось проще.
— Я пирожное ещё купила, твоё любимое, с карамелью, — она придвинула тарелку с десертом. Денис взял одно, откусил, не поднимая глаз.
— Вкусно, — произнёс он без особого выражения.
За окном шумел дождь. Капли барабанили по жестяному карнизу, создавая неровный ритм, будто старые часы, которые вот-вот остановятся. Лариса подперла подбородок рукой, глядя не на сына, а куда-то мимо него, в свои мысли.
— Засиделись мы, — сказала она наконец, нарушая тишину. — Мы ведь всего лишь немного посидим — и легли спать, правда?
Её голос прозвучал тихо, почти умоляюще, словно она извинялась за то, что занимает его время. Как будто просила прощения за сам факт своего существования.
Денис кивнул, не отрываясь от экрана телефона. Пальцы быстро скользили по светящемуся стеклу, глаза следили за чем-то, что было важнее всего происходящего здесь и сейчас.
— Завтра рано вставать? — спросила Лариса.
— Нет, — ответил он. — Но я устал.
Чашка в руках Ларисы казалась вдруг такой тяжёлой. Или это просто усталость? Сколько лет она прожила вот так — в ожидании, в попытках угадать, что нужно сказать, чтобы не потерять последнюю ниточку?
— Знаешь, я тут альбом нашла старый, — она сделала последнюю попытку. — Твои фотографии в школе... Как вы ездили в лагерь тогда, помнишь?
Денис поднял глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на интерес. Но телефон снова загудел, и момент был потерян.
— Потом посмотрю, — сказал он, вставая. — Спасибо за ужин, мам.
Лариса смотрела, как он уходит в свою комнату — бывшую детскую, где теперь стоял диван для гостей. Дверь закрылась, отсекая её от сына тонкой деревянной преградой.
В тишине кухни звук часов казался оглушительным. Тик-так. Точно так же отсчитывал время их разговор. Тик — вопрос. Так — короткий ответ. И снова тишина, длинная, как зимняя ночь.
Тени прошлого
Лариса собрала со стола посуду. Руки двигались привычно — вымыть, вытереть, поставить на место. Сколько вечеров она провела так, в одиночестве, когда муж ушёл, а сын повзрослел? Не сосчитать.
Она вытерла руки и прошла в гостиную. Присела на диван, включила телевизор без звука — просто чтобы не было так тихо. На экране беззвучно танцевали люди, улыбались, говорили о чём-то, что казалось важным только им.
Дверь скрипнула. Денис вышел из комнаты, потянулся и сел в кресло напротив. Молчал, глядя в стену над её головой.
— Ты напоминаешь мне отца, — сказала вдруг Лариса. — Такой же упрямый. Такой же скрытный.
— Не начинай, мам, — Денис поморщился.
— Я не начинаю, — она покачала головой. — Просто вспомнила. Знаешь, как трудно было, когда он ушёл? Ты в школу ходил, а я по ночам шила эти чехлы на заказ. Пальцы все в уколах были.
Она показала свои руки, маленькие, с выступающими венами, словно в них остались следы той боли, тех бессонных ночей.
— Я выдержала, — продолжила она. — Ради тебя. Чтобы ты выучился, чтобы у тебя всё было.
Денис молчал. Его лицо оставалось неподвижным, только пальцы нервно постукивали по подлокотнику.
— Ты же никогда не спрашивала, каково было мне, — произнёс он наконец, глядя ей прямо в глаза. — Никогда. Ты рассказывала, как трудно тебе, как ты страдаешь. А я? Думаешь, мне было легко? Когда в школе все спрашивали, где мой отец?
Лариса замерла, не зная, что ответить. Слова Дениса попали в цель, прямо в сердце. Она столько лет была уверена, что делала всё правильно. Что её боль была важнее. Что её жертва давала ей право решать за всех.
— Я не знала... — начала она.
— Нет, ты просто не хотела знать, — перебил Денис, но в его голосе не было злости, только усталость. — Ты решила, что спасаешь меня. А на самом деле...
Он не закончил фразу. Встал и подошёл к окну, глядя на ночной двор, на фонари, на дождь, который всё ещё шумел, словно пытаясь смыть все обиды, накопившиеся за годы.
У разбитой чашки
Кухня казалась слишком маленькой для их недосказанности. Лариса стояла у мойки, медленно перемывая чашки. Старый кран капал — кап, кап — отсчитывая секунды тишины. Денис сидел за столом, вертя в руках чайную ложку.
— Знаешь, — начала Лариса, не оборачиваясь, — я иногда думаю, что делала всё неправильно. Может, не стоило мне так сильно тебя оберегать. Может, нужно было позволить тебе самому...
Она не закончила. Вздохнула и принялась с излишним усердием тереть губкой чистую тарелку.
— Ты приезжаешь не ко мне, — сказала она вдруг сдержанно, всё ещё стоя спиной к сыну. — Ты приезжаешь, чтобы просто отметиться. Раз в три месяца. Как в поликлинику — на приём.
Чашка выскользнула из её рук, ударилась о кран и раскололась. Осколок впился в ладонь, выступила кровь. Лариса даже не поморщилась, просто смотрела, как алая капля растворяется в воде.
Денис резко обернулся:
— Что ты от меня хочешь, мам? Чтобы я каждые выходные приезжал? Сидел тут и рассказывал, как я живу? Ты сама сказала — немного посидим и спать. Вот я и сижу. Чего ты ещё ждёшь?
Лариса повернулась к нему. Белое лицо, сжатые губы. В глазах — то, что копилось годами: обида, боль, желание понять.
— Я жду, что ты хоть раз поговоришь со мной по-настоящему, — голос её дрожал. — Не как с надоедливой старухой, а как с человеком. Который тебя любит. Которому ты дорог.
Она посмотрела на свою кровоточащую ладонь, бессильно прижала к ней полотенце.
— Каждый раз одно и то же, — выдохнул Денис. — Ты делаешь из меня виноватого. У меня своя жизнь, мам. Работа, жена, проблемы. А ты всё ждёшь, что я буду как в детстве — сидеть рядом и рассказывать тебе сказки.
Лариса покачала головой:
— Я не жду сказок. Я жду правды. Хотя бы иногда.
Тишина упала между ними, как занавес в театре. Денис встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. За стеклом мерцали фонари сквозь пелену дождя.
— Я устал, — сказал он тихо. — Пойду спать.
Утренний сбор
Утро вползло в квартиру серыми полосами света. Лариса проснулась рано — привычка всей жизни. Тихо прошла на кухню, стараясь не разбудить сына. Поставила чайник и замерла у окна, глядя на двор, на прохожих, спешащих по своим делам. Мир просыпался и жил своей жизнью — равнодушный к маленьким драмам, разыгрывающимся за закрытыми дверями.
В комнате сына послышалось движение. Хлопнула дверь ванной, зашумела вода. Лариса достала сковородку, разбила яйца. Почему-то вспомнилось, как маленький Денис просил яичницу «с глазками» и отказывался есть, если желток разбивался. Сейчас он ест что угодно и как угодно — лишь бы быстрее.
Денис вошёл на кухню, уже одетый, с сумкой через плечо.
— Завтракать будешь? — спросила Лариса, указывая на сковородку.
— Нет времени, — он покачал головой. — Такси уже заказал. Приедет через пять минут.
Лариса сжала в руке лопатку. Что ж, ещё вечер, ещё ночь, и всё закончилось. Как быстро. Как пусто.
— Я контейнер соберу, — сказала она, открывая холодильник. — Возьмёшь с собой. Пирог и котлеты...
— Не надо, мам, — он застегнул куртку. — В поезде поем.
Денис стоял в прихожей с сумкой, готовый выйти в другую жизнь, где не было места усталой женщине с израненными руками. Лариса смотрела на него, не зная, что сказать напоследок. Казалось, этот момент — их последний шанс преодолеть стену.
— Ну, пока, — сказал Денис, берясь за ручку двери.
— Пока, — эхом отозвалась Лариса.
Он вдруг остановился на пороге, повернулся. Глаза у него были усталые, но ясные.
— Позвони сама, — сказал он неожиданно твёрдо. — Не жди, пока я вспомню. Просто звони, когда захочешь поговорить. Я отвечу.
После ухода
Дверь закрылась. Звук её — глухой, окончательный — отозвался в пустой квартире. Лариса стояла в прихожей, всё ещё держась за то место на двери, которого касался сын. Последние его слова звенели в воздухе, непривычные, неожиданные: «Позвони сама. Не жди, пока я вспомню».
Она медленно прошла обратно на кухню. Нетронутая яичница остывала на плите. Лариса выключила огонь, села за стол с чашкой в руках. В комнате было тихо — такой знакомой, уютной тишиной одиночества. С годами она научилась не бояться этой тишины, привыкла к ней, как к старому халату.
За окном начинался новый день. Солнце выглянуло из-за облаков, заиграло на мокрых от дождя листьях. Где-то на детской площадке закричали дети. Жизнь продолжалась — размеренная, обычная, со своими маленькими радостями.
Лариса поставила чашку и посмотрела на свою руку с пластырем на ладони. Ранка от вчерашнего осколка почти не болела. Всё проходит, подумала она. И обиды, и боль, и даже любовь. Но не её любовь к сыну. Она просто менялась, как меняется всё живое.
Взгляд упал на телефон, лежащий на столе. Она протянула руку, взяла его, но не стала набирать номер. Пока нет. Пусть пройдёт время. Пусть отстоится всё, что было сказано вчера. Но она обязательно позвонит — теперь, когда он сам попросил об этом.
Лариса подошла к окну. Такси с сыном уже уехало, но она всё равно вглядывалась в улицу, словно могла проследить его путь. Вдруг вспомнилось, как маленький Денис уходил в школу, оборачиваясь на каждом шагу, махая ей рукой. Сердце сжалось. Время забирает так много, но и даёт что-то взамен.
Она вернулась к столу, накрыла яичницу тарелкой. Потом съест. Или выбросит. Неважно. Важно было то, что она наконец позволила себе быть собой — не той, кто вечно спасает, угождает, боится, а просто женщиной, имеющей право на свои чувства, свою боль и свою правду.
Телефон она всё ещё держала в руке. Не чтобы позвонить — пока не время. Просто чтобы знать: связь есть. Тонкая, как паутинка, но крепче, чем казалось вчера.