Я сидела за кухонным столом, аккуратно записывая каждую копейку в свой потрёпанный блокнот в клеточку. Тридцать лет привычки — каждый четверг после обеда раскладывать все чеки, квитанции и отмечать, куда утекли наши с Серёжей деньги. Чек из аптеки — 2730 рублей, коммуналка — 5845, продукты на неделю — 6532...
Маленькие цифры складывались в большие суммы, но я всегда находила успокоение в этом ритуале. Деньги — как вода, говорила мне ещё мама, утекают незаметно, если не следить. А я следила. Знала, сколько отложено на новую стиральную машину, сколько на отпуск в Анапу следующим летом, сколько на чёрный день.
Тихо шелестели страницы блокнота, в открытое окно доносился шум проезжающих машин. Серёжа должен вернуться с работы только к шести. Впереди ещё пара спокойных часов.
Резкая трель телефона нарушила тишину. Я вздрогнула, потянулась за мобильным. Уведомление из банка. Я привыкла к этим сообщениям — обычно это копеечные списания в магазине или за проезд.
Но глаза зацепились за цифры — 345000 рублей. Я моргнула. Перечитала. В груди что-то сжалось, воздух застрял где-то в горле.
Это ошибка. Конечно, это ошибка. Мы никогда не тратили такие суммы одним махом.
Дрожащими пальцами я нажала на вызов. Гудки тянулись бесконечно долго.
— Да, Валюш, — наконец ответил Серёжа таким спокойным, будничным голосом, словно ничего не случилось.
— Серёж, тут... тут какая-то ошибка, наверное, — я старалась говорить ровно, но голос предательски дрожал. — Пришло уведомление о списании. Триста сорок пять тысяч. Нужно срочно звонить в банк, блокировать карту!
Тишина на том конце была такой глубокой, что я испугалась — связь прервалась?
— Серёж? Ты слышишь меня?
— Слышу, — его голос звучал странно спокойно. — Всё в порядке, Валь. Это я снял.
Я почувствовала, как немеют пальцы, сжимающие телефон.
— Что значит снял? Куда? Зачем?
— Я купил трактор.
У меня перехватило дыхание, словно кто-то ударил под дых. Стены кухни качнулись перед глазами.
— Какой ещё трактор? — мой голос сорвался на крик. — Зачем нам трактор? Ты с ума сошёл?
— Хороший трактор, МТЗ-80, восьмидесятого года. Борис Петрович продаёт, помнишь его? Ну, я тебе рассказывал, у него участок в Ольховке...
Он продолжал говорить что-то про лошадиные силы и состояние двигателя, а я чувствовала, как внутри поднимается волна возмущения, смешанного с паникой. Эти деньги — наша подушка безопасности, откладывали годами, экономили на всём...
— Ты что, пьяный? — оборвала я его. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Мы же не фермеры! Мы живём в двухкомнатной квартире! Куда ты его поставишь — на балкон?
— Я уже еду в Ольховку, — голос Серёжи стал твёрже. — Поговорим вечером.
И он отключился.
Я смотрела на потускневший экран телефона, не в силах поверить в происходящее. За тридцать лет брака мы всегда всё обсуждали вместе. Всегда. А тут — трактор? В голове не укладывалось.
Блокнот с аккуратными цифрами выглядел теперь нелепо. Я захлопнула его и прижала руки к горящим щекам. Серёжа никогда так не делал. Никогда.
Вечер откровений
За окном уже стемнело, когда хлопнула входная дверь. Я сидела в кресле, даже не включив свет. Внутри всё кипело от обиды, как забытый на плите чайник.
Серёжа зашёл в комнату, устало потирая седеющие виски. От него пахло дорогой, соляркой и чем-то незнакомым — то ли свободой, то ли безрассудством. Я не знала, как начать разговор. Все заготовленные слова разлетелись, как осенние листья.
— Поужинаешь? — спросила сухо.
— Перекусил там, — он присел на диван, не глядя на меня. — Слушай, я понимаю, что ты злишься...
— Злюсь? — я наконец поднялась с кресла. — Я не злюсь, Серёжа. Я в ужасе! Триста сорок пять тысяч! Это же почти все наши сбережения! И ради чего? Ради куска ржавого железа?
Он поморщился, словно от зубной боли.
— Это не кусок ржавого железа. Он на ходу, я проверял. И это моё решение, Валя.
— Твоё? — мой голос дрогнул. — А как же я? Мы двадцать лет вместе всё решали! Двадцать лет я каждую копейку записывала, чтобы нам хватало! Чтобы не как у твоих родителей — от зарплаты до зарплаты. Помнишь, как мы телевизор выбирали? Три месяца ходили, сравнивали цены. А тут — трактор!
— Именно! — он резко поднялся. — Я тридцать лет спрашиваю разрешения на всё! «Валя, можно я новые ботинки куплю?», «Валя, как думаешь, нам нужна эта отвёртка?» Как будто я не мужик, а мальчишка карманных денег просит!
Его слова ударили неожиданно больно. Я ведь просто заботилась о нас, о нашем будущем.
— А ты помнишь наш магазинчик? — тихо спросила я. — Твою гениальную идею с торговлей компьютерами в девяностые? Три кредита потом выплачивали. Я ночами не спала, пока ты ходил с друзьями выпивать от расстройства!
Серёжа поморщился — задела за живое.
— Это было двадцать пять лет назад, Валя! Сколько можно припоминать?
— А новая квартира в 2008-м? Взяли ипотеку перед самым кризисом! Еле выкарабкались!
— И что теперь? — он развёл руками. — До конца жизни бояться шаг влево, шаг вправо сделать?
— А тебе нравится без денег остаться? — мой голос сорвался на крик. — На старости лет? Когда болячки полезут, а в аптеке каждая таблетка — золотая? Ты об этом подумал?
Серёжа отвернулся к окну, ссутулившись. Знакомый с молодости жест — когда ему обидно, но нечего возразить. Мы молчали. Тишина наполнилась воспоминаниями и недосказанностью.
— Я задыхаюсь, Валя, — наконец произнёс он так тихо, что я едва услышала. — Каждый день одно и то же. Работа, дом, телевизор. Я словно в клетке. Всю жизнь откладываем на потом, а когда оно наступит, это потом? Когда нам по восемьдесят стукнет?
Я не нашлась с ответом. Впервые за долгие годы увидела в его глазах что-то настоящее, живое — тоску и отчаяние человека, который понимает, что упускает самое важное.
— И что — купив трактор, ты обрёл смысл жизни? — спросила уже без злости, с горечью.
— Я купил его не просто так. У меня есть план, — Серёжа сел рядом, впервые за вечер посмотрел прямо в глаза. — Помнишь бабушкин участок в Ольховке? Мы его только грибы собирать используем. А там почти гектар земли. Хорошей земли.
— Ты в колхозники решил податься на старости лет? — невесело усмехнулась я.
— Я хочу что-то своими руками создать, Валь. Что-то настоящее.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот уставший мужчина, который приходил с работы и молча включал телевизор? Сейчас передо мной сидел кто-то другой — решительный, оживший.
— Я уеду завтра, — сказал он тихо. — Поживу там недельку, обустроюсь.
— Уедешь? — эхом повторила я. — Так просто всё бросишь?
— Не бросаю, Валя. Просто... мне нужно это. Понимаешь?
Я не понимала. Совсем не понимала. Но слёзы, наконец, потекли по щекам — не от злости, а от растерянности и странного предчувствия, что наша жизнь уже никогда не будет прежней.
Дорога к примирению
Пять дней прошли как в тумане. Я ходила на работу, готовила обед, убирала квартиру — всё как обычно, но без Серёжи дом казался пустым, как брошенная скорлупа. Мы созванивались каждый вечер. Разговоры выходили короткими, неловкими. Он рассказывал про трактор, про участок, про какие-то грядки, я отвечала односложно. Внутри меня шла невидимая борьба между обидой и тоской.
На шестой день я не выдержала. Собрала сумку, купила продуктов и села на автобус до Ольховки. Ехала и думала: скажу, что хватит дурить, пора домой возвращаться. Дел полно, счета за квартиру не оплачены, кран в ванной подтекает. Поставлю точку в этой блажи.
Автобус петлял по раздолбанной дороге между полей и лесополос. Я смотрела в окно на проплывающие мимо деревеньки с покосившимися заборами, на старушек у колодцев, на огороды, расчерченные ровными грядками. Сердце странно щемило — как будто вспоминала что-то давно забытое.
От остановки до бабушкиного дома идти минут двадцать через всю деревню. Ноги сами нашли дорогу — сколько раз в детстве бегала здесь! Вот магазин, правда, теперь новый, пластиковый. А вот старый колодец с резной крышей — его ещё мой дед помогал строить. Запах свежескошенной травы, гудение шмелей, тишина, прерываемая только птичьими голосами — всё это обволакивало, успокаивало, словно время здесь текло иначе.
Издалека увидела наш участок и остановилась, пораженная. Заросший бурьяном пустырь, который мы навещали раз в год за грибами, преобразился. Исчезли кусты, земля была вспахана, появились аккуратные грядки. А в центре участка возвышался он — трактор. Синий, облупленный, но какой-то... ладный. Рядом копошилась знакомая фигура.
Я тихо подошла ближе. Серёжа не заметил меня — стоял на коленях у грядки, высаживая что-то. Загорелый, в старой рубашке с закатанными рукавами. Я не видела его лица, но по движениям, по напряжённой спине чувствовала — он полностью поглощён работой. Счастлив? Возможно. По крайней мере, живой.
— Здравствуй, фермер, — окликнула негромко.
Он обернулся так резко, что чуть не упал. На лице промелькнуло удивление, растерянность, потом — радость, тут же скрытая за смущением.
— Валя! Ты как здесь?..
— Проверить приехала, куда наши сбережения улетели, — я попыталась улыбнуться, но голос дрогнул.
Серёжа поднялся, отряхнул колени. Я заметила, как загрубели его руки, как по-новому светились глаза.
— Проходи в дом, — он кивнул в сторону старенькой избушки. — Я чай поставлю.
В доме пахло свежими досками и чем-то травяным. Серёжа суетился, доставая чашки, нарезая привезённый мной пирог. Я молча осматривалась. Бабушкина кровать застелена свежим бельем, на столе — чертежи какие-то, книги по сельскому хозяйству.
— Ты здесь спишь? — спросила, присаживаясь к столу.
— Да, удобно. Тишина такая... слышно, как яблоки в саду падают.
Мы пили чай, глядя в окно на далёкое поле, на синеющий лес на горизонте. Я не знала, как начать серьёзный разговор, слова застревали где-то внутри.
— Что ты там сажаешь? — спросила просто чтобы нарушить тишину.
— Картошку, морковь, свёклу, — Серёжа оживился. — А в теплице — помидоры и огурцы. Я крышу перекрыл, она текла. И печку починил.
— За пять дней?
— Работы много, — он пожал плечами. — Встаю с рассветом, ложусь поздно. Знаешь, странно... устаю так, что спина отваливается, а на душе легко. Как будто наконец делаю то, что должен.
Он замолчал, глядя в чашку. Потом поднял глаза — в них была какая-то новая решимость.
— Понимаешь, Валюш, я тридцать лет на заводе. Каждый день одно и то же — гайки, болты, планёрки. Прихожу домой выжатый, а что сделал? Ничего не построил, не вырастил. Сорок лет работаю — а что после меня останется?
Я смотрела на мужа и вдруг видела не упрямого мальчишку, который потратил все сбережения на игрушку, а уставшего мужчину, который пытается найти смысл в оставшихся годах.
— А сейчас... смотри, — он встал, подвёл меня к окну. — Видишь теплицу? Я её сам восстановил. Там будут помидоры. Вот здесь хочу малинник разбить. А там, у забора, смородину посадил. Через год варенье будет. Может, пасеку заведу...
Он говорил, а я смотрела на его руки, огрубевшие от работы, но такие уверенные, сильные. Когда я в последний раз видела его таким воодушевлённым? Даже не помню.
— Я скучала, — вдруг вырвалось у меня, неожиданно для самой себя.
Серёжа замолчал на полуслове, обернулся. В глазах мелькнуло что-то тёплое, родное.
— Я тоже, Валюш.
Мы стояли у окна, глядя друг на друга, как будто заново знакомились после долгой разлуки. За его спиной синел трактор посреди вспаханного поля — нелепый и в то же время удивительно уместный. Как и сам Серёжа здесь, в этом доме, на этой земле.
Новое начало
Я и сама не знаю, как так вышло, что вместо одного дня осталась на целую неделю. Вроде приехала поругаться, а в итоге — накопила отгулов на работе и привезла из города чемодан с вещами.
Утро начиналось с пения петухов и скрипа половиц. Серёжа вставал с первыми лучами, а я — следом за ним. Варила кашу на печке, которую неделю назад даже растопить не смогла бы. Потом — во двор, к грядкам. Раньше копаться в земле казалось мне бессмысленной тратой времени, а сейчас... Что-то было в этом первобытное, настоящее — вскопать, посадить, полить.
— Держи крепче, — Серёжа стоял рядом, показывая, как управлять мотоблоком. — Чувствуешь? Он сам идёт, только направляй.
Тяжёлая машина дрожала под руками, медленно взрыхляя землю для новой грядки. Я сосредоточенно хмурилась, боясь отпустить ручки. Странное чувство — будто держишь что-то живое.
— Ты как Фрося Бурлакова из фильма, — рассмеялся Серёжа, глядя на моё напряжённое лицо. — Помнишь, где она на тракторе?
— Что я, кино не видела? — фыркнула в ответ, и мы рассмеялись вместе.
Такие мгновения случались всё чаще — когда мы вдруг переглядывались и понимали друг друга без слов. Как в молодости, когда только начинали жить вместе, до всех обид и разочарований.
После обеда Серёжа уехал в соседнюю деревню за досками, а я осталась разбирать старый чулан. Нашла ящик с бабушкиными банками, крышками, какими-то инструментами. В углу — пыльный сундук со старыми письмами, фотографиями. На одной — совсем молодые мама с папой стоят у такого же трактора, смеются. Сзади надпись выцветшими чернилами: «Первый урожай, 1975 год».
Вечером показала находку Серёже.
— Гляди-ка, — удивился он, — твой отец тоже с техникой возился!
— Он ведь агрономом работал, — вспомнила я. — Мама рассказывала, они сюда каждое лето приезжали. А потом всё забросили, когда в город переехали...
Мы сидели на крыльце, провожая закат. Воздух пах свежескошенной травой и немного дымом от соседских домов. Серёжа достал откуда-то блокнот, начал что-то записывать.
— Что это? — заглянула через плечо.
— План работ, — он показал исписанные строчки. — Смотри, до конца мая нужно теплицу доделать, морковь посеять. В июне — сарай перекрыть и забор поправить. Осенью будем погреб чистить...
— Будем? — переспросила тихо.
Он замолчал, посмотрел внимательно.
— Валюш... ты ведь решаешь сама. Я бы хотел... ну, чтобы ты со мной была. Но я пойму, если тебе в городе лучше.
Я смотрела на его лицо, загоревшее, с новыми морщинками от солнца. Думала о нашей городской квартире, о работе, о тридцатилетней рутине, которая вдруг оказалась разорванной.
— Ты изменился, — сказала вместо ответа.
— Плохо?
— Нет... просто по-другому. Как будто проснулся.
Серёжа улыбнулся — открыто, молодо, как когда-то давно.
— Знаешь, я тут много думал, — он снова посмотрел вдаль, на засыпающие поля. — Всю жизнь мы боялись что-то потерять. Копили, экономили... А на самом деле теряли каждый день. Теряли себя, свою жизнь. Я сидел в этой конторе и чувствовал, что задыхаюсь. А здесь...
Он провёл рукой, словно обнимая всё вокруг — закат, поле, дорогу.
— Здесь я что-то создаю, понимаешь? Не бумажки перекладываю, а делаю что-то настоящее. И вижу результат.
Я смотрела на мужа и вдруг поняла — он прав. Всю жизнь мы так волновались о завтрашнем дне, что сегодняшний проскальзывал мимо, незамеченный, непрожитый. А здесь каждая минута ощущалась по-другому — полной, весомой.
— Я в понедельник отпуск возьму, — сказала, поднимаясь с крыльца. — Две недели. А там посмотрим.
Серёжа просиял, но ничего не сказал — только кивнул, сдерживая улыбку. Потом поднялся тоже, встал рядом.
— Завтра картошку будем сажать, — сказал деловито. — Потом трактор проверю. Я тебе ещё не показывал, как он заводится. Хочешь?
— Покажешь, — кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, забытое.
Солнце почти скрылось, оставив на горизонте розовую полоску. Из леса потянуло вечерней прохладой. Мы стояли рядом, плечом к плечу, и молчали. Говорить и не требовалось — всё главное уже было сказано. А впереди ждало столько дел — настоящих, важных, наших.
— Ты знаешь, — вдруг сказала я, — в этой твоей затее с трактором что-то есть...
Серёжа хмыкнул, обнял меня за плечи, и мы вместе вошли в дом, где уже ждал вскипевший чайник и новая, пока ещё незнакомая, но уже не пугающая жизнь.