Горькая ягода 132
Галка провалилась в сон. Её голова долго качалась, не находя опоры. Сначала клонилась вперёд, потом вбок, потом снова поднималась, будто её держала воля, не дающая упасть.
И всё же — усталость взяла верх. Галкина голова вдруг наклонилась и невольно опустилась на плечо Якиму.
Сначала легко, как дуновение. Потом — тяжелея. Прислонилась, устроилась, нашла тёплое место, где можно было не держать себя.
Он не пошевелился.
Сидел, как сидел. Глядел прямо, будто ничего не изменилось. Но плечо чувствовало — здесь прикорнула другая жизнь. Усталая, тихая, женская.
Ребёнок в руках женщины зашевелился. Маленькое тельце скользнуло чуть ниже — руки матери расслабились.
Галка — не проснулась, но резко, почти на инстинкте — перехватила дите, поправила. Подтянула к себе.
Это была материнская забота. Сквозь сон. Сквозь усталость.
Яким понаблюдал за руками попутчицы и вновь уставился в темноту окна.
И не сдвинулся ни на сантиметр.
Потому что знал: сейчас он — часть чужого мира, и этот мир живой, и он держит его плечом.
Шея Якима затекла. Лёгкая боль тянулась от плеча вверх, в затылок. Но он не шевелился.
Женская голова по-прежнему лежала у него на плече. Он не злился. Напротив — был рад такому повороту. Чувствовал мимолетную сопричастность к жизни другого человека. Пусть совсем незначительную, но всё же. Он даже на время забыл о тех двоих, которые наблюдали за каждым его вздохом.
В вагоне было тесно.
И здесь, в этой давке, они были стеснены. Яким это понимал, понимали и преследователи.
Казалось, что они уже не следили так прилежно — не сверлили глазами, не маячили у тамбура, не тянулись ближе. Отдыхали по очереди, прикрыв глаза. Но оба по-прежнему держали руку на пульсе, не теряли внимания.
Он — тоже.
«Здесь не сунутся», — подумал Яким. — Слишком много свидетелей. Даже если он пойдёт в туалет — его не возьмут. В тамбуре постоянно кто-то находился.
И это давало ему время. Всё обдумать, найти выход.
Он повернул голову чуть вправо, медленно, стараясь не разбудить женщину. Её руки снова легли крепко на ребёнка, прижали, приголубили. Она не просыпалась, но чувствовала всё.
И в этой ночной тесноте, в этом полном людском вагоне, среди плача, храпа и сонных разговоров, Яким впервые за трое суток позволил себе выдохнуть — коротко, неглубоко, по-настоящему.
Галка проснулась, в первые мгновения не понимая, где она и что происходит.
Темно. Вагон всё так же покачивался. Колёса стучали, воздух стоял тёплый, густой.
Потом почувствовала чужое плечо: мягкое, крепкое.
Опомнилась. Инстинктивно рванулась вскочить, но не могла — дочка спала у неё на руках. Галка подняла голову. Встретилась с мужским взглядом.
— Простите, — прошептала.
Мужчина повернул голову. Сквозь полутьму еле заметно улыбнулся.
— Ничего, — ответил тоже шёпотом.
Она повернулась. Суровое лицо, небритое, с тенью под глазами. Глаза тёмные, внимательные. Спокойные.
— Я вас, выходит, утомила, — сказала чуть слышно.
— Не страшно, — ответил он. — Видно ж — сильно устали. С ребёнком-то…
— Устали все. Поезд всю ночь ждали.
На секунду оба замолчали. Слышно было, как кто-то храпит.
Галка погладила дочку по спинке. Василиса сопела ровно.
— Мы домой едем. В деревню. От греха подальше, — тихо сказала она, не зная, зачем говорит, но захотелось, чтобы кто-то знал.
— Правильно. Дома — оно надёжнее. Особенно сейчас.
— А вы?
Он посмотрел на неё — коротко.
— А я… тоже к своим.
Она не стала спрашивать дальше. Только кивнула.
— Не подумайте дурного, — снова прошептала. — Не нарочно. Просто голова, видно, совсем уже отключилась…
— Я понял, — сказал мягко. — Всё нормально. Вы — не бойтесь.
Она больше ничего не сказала. Только укутала Василису, поправила платок и села ровно.
К утру Галка снова дремала, но теперь старалась держать голову прямо. Несколько раз клонило — она просыпалась, выпрямлялась. Яким краем глаза всё видел. И по-доброму улыбался, почти неосознанно. Было в этом что-то... родное.
Поезд стучал мягко, гулко. Люди спали, кто вповалку, кто сидя. В вагоне стоял тухлый дух ночной усталости, тёплый, вязкий.
Василиса проснулась под утро. Всхлипнула, заплакала. Протянула ручонки, начала ёрзать, вырываться. Мать сразу открыла глаза.
— Тсс... тсс, деточка, тихо, — приговаривала Галка. Но ребёнку было невтерпёж.
Пришлось доставать узелок, менять мокрое белье. Ребёнок капризничал, в вагоне было тесно: под ногами лежали сумки, котомки. Спокойно встать не представлялось возможным.
— Подержите, пожалуйста… — попросила она тихо, передавая Якиму край одеяла.
Он взял, приподнял ткань. Держал аккуратно, естественно, будто всю жизнь помогал переодевать малышей в таких вот непредвиденных условиях.
Галка ловко стянула с дочки мокрое, надела другое. Василиса сопротивлялась, капризничала, но в итоге затихла.
Когда всё улеглось, Галка вздохнула, поправила детскую ручку, повисшую в воздухе, потом посмотрела на Якима.
— Меня Галей зовут, — сказала негромко.
Он посмотрел на неё, кивнул.
— Яким, — шепнул.
Она помолчала, смотрела в окно, где начинал сереть утренний снег.
— Вы не могли бы… — начала она смущённо: — за ней немного присмотреть? Мне отлучиться надо, — кивнула она на край вагона. — Я быстро вернусь.
— Да, да, конечно, — тут же сказал он. — Не волнуйтесь.
Она ушла.
Василиса осталась на коленях у Якима. Он держал её осторожно, старался, чтобы не сползла, смотрел в лицо: детское, сонное, распухшее от плача, но живое, тёплое, родное. Малышка поглядела на него с любопытством. Потом ткнулась в плечо, успокоилась.
Яким глянул в сторону.
Один из тех двоих сидел, прикинувшись спящим. Другой спал по- настоящему. Этот искоса посматривал, стараясь не отрывать взгляд. Словно пытался понять, что за женщина с ребёнком, и почему Яким сидит с ним, как с родным.
Глаза их на миг встретились. Яким не отвёл взгляда. Потом посмотрел вниз — на ребёнка, на его пальчики, что теребили краешек его рукава.
Галка вернулась быстро, чуть запыхавшись. Взгляд был тревожный, как у матери, которая даже на пять минут не может уйти от ребёнка.
— Ох, — только и сказала, присаживаясь, — спасибо вам большое.
Яким чуть улыбнулся, кивнул.
Василиса тем временем сидела у него на коленях, уткнувшись щекой в грудь мужчины, ладошкой сжимая пуговицу.
— Она к вам, глядите… — прошептала Галка, и в её голосе прозвучало что-то удивлённое, нежное.
Яким посмотрел — малышка не спешила покидать насиженное место.
— Тёплый я, видно, — сказал, аккуратно передавая девочку.
Галка приняла дочку осторожно. Устроила у себя на коленях, укутала, прижала к себе. Василиса посапывала, засыпая.
— Уж простите, что нагрузила, — сказала Галка, но не извиняясь, а как бы делясь. — Сил уже нету сидеть в одном положении.
Он помолчал. Потом тихо ответил:
— Понимаю. Вы хорошо держитесь.
Она посмотрела на него — прямо, но мягко. В её взгляде было и уважение, и доверие, и благодарность. И ещё что-то неуловимое. Как будто она почувствовала, что этот человек не просто сосед по лавке. Есть в нем что-то важное, скрытое.
— Вы до конечной? — произнесла она еле слышно.
Он посмотрел на неё. В уголках глаз — морщины, натянутые от бессонницы и жизни.
— Скорее всего, — ответил так же тихо.
Галка кивнула. Больше не спрашивала. Не надо было.
Между ними повисло согласие. Негромкое, но надёжное.
За окном снова повалил снег. Вагоны гудели в стыках. А на сердце стало спокойнее, легче.
Яким сидел, не меняясь в лице, хотя мысли его неслись с невероятной скоростью. Вместо того, чтобы распутаться, клубок только затягивался. Мужчина понимал неоднозначность своего положения. Всё складывалось не так, как должно было быть. Но меньше всего ему хотелось хоть каким-то образом впутывать в свои дела эту молодую красивую женщину. Конечно, задание важное, очень важное. Но его выполнение - это его задача и только ему ее решать.
Самое ужасное состояло в том, что нога болела. Боль пока была не острой, а нудной, затянутой, будто кто-то изнутри стучал кулаком. Сапог становился тесен, как капкан. Хотелось бы его снять, осмотреть рану, перевязать. Ведь она ныла не от усталости.
Он изредка вставал. Поднимался медленно, будто разминал спину, но на самом деле — прислушивался к внутренним ощущениям. Каждый раз чувствовал, как нога отдавала болью, резко, глухо. Приходилось сжимать зубы, чтобы лицо не дрогнуло.
И каждый раз — как только он двигался — те двое оживали.
Один будто тянулся, шевелил плечами. Другой, что до этого спал, как по команде поднимал веки, и смотрел. Всегда — на него.
Кажется, теперь они и не скрывали своего навязчивого любопытства. Наблюдали. Как охотник наблюдает за зверем, что застрял в капкане, но пока ещё дышит.
Яким понял.
Они ждут. Ждут, когда он выйдет из вагона. Чтобы, наконец, выполнить свое задание.
Им тесно. Как и ему. Но они терпят.
Он опустился обратно на лавку. Василиса спала. Галка дремала, прикрыв глаза и держа ребёнка.
Яким посмотрел в окно. За окном — снег, поле, мелькающие кусты. Где-то впереди — станция, до которой остается совсем немного. Рядом — опасность, которая уже не маскируется.
Галка тревожно открыла глаза. Не от звука, не от толчка — от ощущения. Будто воздух в вагоне потяжелел, будто что-то появилось в нем, невидимое, и село рядом, не касаясь.
Она чуть приподнялась, огляделась.
Поезд шёл ровно. Люди спали. Кто-то храпел, кто-то тихо разговаривал у тамбура. Но было что-то не так.
Она перевела взгляд — на Якима. Он сидел, как всегда, неподвижно. Но лицо стало жёстче, взгляд — сосредоточеннее, как у человека, который всё видит, но скрывает это.
Галка посмотрела дальше — туда, где сидели те двое. Один делал вид, что спит, но его веки дрогнули, когда она задержала на нём взгляд. Второй — будто бы тоже отреченно дремал.
И тут она поняла. Не умом. Кожей.
Они не просто так здесь.
Они не пассажиры. Они за Якимом.
Её сердце стукнуло в горле.
Она опустила глаза, быстро пригладила Василисе волосы, натянула ей шапку поглубже. Сделала спокойный вид. Движения без суеты. Внутри только — знание: за Якимом следят, значит, ему угрожает опасность, и она совсем близко.
Галя чуть заметно толкнула его локтем в бок, взглянула на мужчину. Он поймал её взгляд — мимолетом.
Она едва кивнула.
Он не удивился.
Просто так же, незаметно, кивнул в ответ.
И этого хватило.
Теперь она знала. И была с ним. И он это понял.