Горькая ягода 131
С утра в цеху стоял гул — не от станков, а от разговоров. Люди не шептались - говорили вслух.
— Товарищи женщины, — Маргарита Андреевна, встала на деревянный ящик. — Фабрику эвакуируют в тыл. Завтра начнут монтировать оборудование. В составе будут выделены вагоны для работниц. Кто поедет — записывайтесь. Я составляю списки.
Все загудели. Женщины подняли головы, кто-то перекрестился украдкой.
— А куда?
— А жить где будем, там в тылу?
— детей куда девать будем?
Вопросы полетели, как воробьи из-под крыши. Каждый — с испугом, но и надеждой: может, скажут, что еще есть время.
Галка сидела у своей машины, руки сложила на коленях, не шевелилась. Слушала, как гудит цех, думала свою думу:
«Нет. Не поедет она в эвакуацию. Надо в деревню. Так хотел Костя. Так будет правильно».
Отца забрали. Мать одна — и хозяйство, и огород, а самое главное, работа в колхозе. Нюрка, конечно, помогает, но что взять с девчонки? А так — все вместе, и Галке легче, и матери, и Василисе лучше.
Галка встала. Пошла в раскройный — искать Марину. С началом во йны рабочих не хватало, с проходной женщину перевели в цех.
Та стояла у стола с ножницами в руках.
— Тётя Марина, — Галка подошла ближе. — Мы уезжаем. В деревню.
- Вот и правильно, - одобрительно кивнула Марина.
-А вы? Поедете в эвакуацию?
— Не поеду. Я остаюсь.
- Тогда поехали с нами, в деревню. Все вместе не пропадем. Проживем. У мамы корова, молоко.
Марина упрямо качала головой.
— Почему? Зачем оставаться одной?
— Надо. Я... — Марина на секунду остановилась. — Галечка, а как же письма? Мои пришлют, а меня нет. Я даже их адреса не узнаю. И они мой — тоже. Понимаешь?
— Ну, так потом узнаете. Потом наладится.
— Когда потом? Они же беспокоиться обо мне будут? И я без их весточки пропаду. Надо подождать. Дождаться. Наладить связь, а потом уж ехать.
— А если немцы в город войдут?
— Тогда я найду, как уйти. Но пока… — и тут она подняла глаза, усталые, сухие. — Не могу я.
Галка кивнула. Поняла. Вздохнула:
— Смотри, тётя Марина… Только долго не жди. Опасно.
— Я приеду. Обещаю.
Они обнялись, зная, что расставание неизбежно.
— Я вас провожу, — решительно сказала Марина. — Говорят, сейчас на вокзале народу полно. Все едут — кто куда. Поезда ходят нерегулярно, да и составов меньше стало. Надо идти на вокзал и ждать на месте. Иначе не уедете.
Галка кивнула.
— Давай, ты пока иди собирайся. А я вечером приду. Асё равно уже нет никакой работы. Я дома лепёшек напеку, картошки отварю, моркови. Не известно, сколько в дороге пробудите.
— У нас в подполе тоже овощи, — отозвалась Галка. — Вы их себе заберите. Иначе пропадут.
— А вот крупу с собой бери. Всё, что есть — в мешочек. Довезешь. С провиантом сейчас туго.
Галка побежала домой. Стала складывать вещи. Всё нужно, всё жалко оставить. Получилось много.
Кое что отложила. Всё равно оставалось много. Тогда оставила только самое необходимое. Остальное сложила в мешок. Его спустила в подпол: не на век же они уезжают. Вернутся. Так сохраннее будет.
Марина пришла с большой сумкой: дорога длинная, есть захочется.
— Да как же я всё донесу? — всполошилась Галка, глядя на вещи.
— Санки возьми. Вещи — вниз, на них - Василису. Всё не тащить.
В яслях ребенок обрадовался родным лицам. Сразу запросился на ручки.
На улице мороз пробирался под одежду. Шли быстро, чтобы не замерзнуть.
Вокзал гудел голосами. Казалось, здесь собрался весь город. Кто стоял, кто сидел на вещах. Тревога и неопределенность наполнили воздух.
Галка смотрела на толпу и прижимала Василису к себе: Это сколько же надо вагонов, чтобы всех вместить?
Марина пошла узнать, что известно о поезде.
Вернулась поникшей.
— Ничего не знают. За весь день - ни одного состава.
Галка села на мешок, вздохнула.
— Так мы тут неделю просидим… И всё зря…
— Потерпи, девочка, — сказала Марина, сев рядом. — Выбирать не из чего. Назад-то всё равно не пойдём.
Василиса капризничала: требовала сменить мокрые штанишки. Пришлось переодевать тут же, на холоде.
— Гляди, не застуди, — настраивала тётя Марина, подавая платок. — Мокрое к себе под пальто привяжи — от тела быстрее высохнет.
Пока Галка возилась с девочкой — вокзал ожил.
Пронеслось долгожданное:
— Поезд! Поезд!
Началась суета. Кто-то вскочил, кто-то побежал, другие — схватили детей, сумки, кинулись к выходу.
Марина торопила:
— Скорей, Галка! На улицу!
Состав не успел встать, как у вагонов началась давка.
Галка, держа ребёнка, втиснулась в толпу. Толкались со всех сторон, кричали «Куда прёшь?», Василиса плакала. А Галка ввинчивалась в вагон. Наконец, протиснулась.
Никто не спрашивал, куда поезд. Лишь бы уехать, выбраться, выжить.
А когда спохватились - спросили, оказалось, что поезд идет не в Боровое, в другую сторону.
Пришлось оставить с большим трудом завоеванное место. Галка выбралась, прижала к себе плачущую Василису.
Марина смотрела на Галку:
— Не уйду я никуда, пока не посажу тебя с Василисой. Одна ты с ребёнком и вещами — не пролезешь. А я подсоблю. Договоримся так…
Она выпрямилась, подтянула шаль.
— Как только подадут состав — ты стремись сразу в вагон. Только поезд встанет — рвись к двери. А я потом — и Василису тебе в руки, и вещи передам. Не бойся, я разберусь.
Галка кивнула.
Ночь была длинная. Народ в здании вокзала дремал, упрямо ожидая отправку. Галка отключиться от волнения так и не смогла. Марина сидела рядом, вглядываясь в окно. Но там было темно, огней поезда не было и впомине.
И только ближе к утру кто-то у двери закричал:
— Идёт! Поезд идёт!
Женщины поднялись, как по команде. Весь зал сразу ожил. Крики, торопливые шаги заполнили помещение. Пальто застегивали на бегу, детей хватали на руки, узлы срывали с пола.
— Беги, Галя, — торопила Марина, забирая из рук молодой подруги ребенка.
Галка выскочила на улицу.
На платформе — как в том сне: дым, снег, свет фонарей и состав, что медленно катился к ним, тяжёлый, длинный, долгожданный.
С нетерпением ждали, когда остановится, откроются заветные двери. Галка втиснулась внутрь.
В вагоне было сумрачно. Но Галка успела сесть — на лавку у окна, рядом с мужчиной в чёрной куртке, угрюмым лицом и уставшими глазами. Он молча подвинулся.
Галка выглядывала тетю Марину. Та стояла в дверях. Галка подала голос, Марина попросила передать ребенка. Василису из рук в руки доставили до рук матери.
Галка прижала дочку к себе. Марина передала вещи, вышла на перрон. «Доброй дороги, девочка,» - желала она, ожидая, когда поезд тронется. Состав не торопился, но Марина не хотела уходить.
Наконец, поезд заскрипел. Начал двигаться вперёд.
— Галя! — крикнула. — Береги себя!
И, уже тише:
— Живи. Слышишь?
Платформа поплыла мимо окна, вместе с ней — тётя Марина в старом пальто и платке.
Галка огляделась.
Вагон был битком. Люди сидели не только на полках, но и на полу. Шум не утихал, волнение не покидало.
Но поезд шёл. Стучал колесами. Вагон качался мягко, будто убаюкивал. И это успокаивало.
Галка развязала платок, провела ладонью по волосам. Глубоко вдохнула.
— Слава Богу, едем… — шепнула. — Значит, будем дома.
Василиса канителилась, вертелась, тёрлась щекой о материнскую грудь, руками цеплялась за ткань.
Галка стянула платок, прикрылась, расстегнула кофточку. Сунула грудь дочке в ротик — та, не сразу, но ухватилась, зацепилась деснами, успокоилась.
Галка чувствовала, как тёплый воздух от дыхания Василисы стелется по коже. Малышка ела жадно, потом — тише, потом — реже… и вот уже затихла, засопела, отдавшись покачиванию вагона.
Галка закрыла глаза.
Яким сидел, не шевелясь. В вагоне было тесно, и даже жарко, но он не чувствовал ни духоты, ни усталости — только смотрел перед собой, прислушиваясь, оценивая.
Нервы по-прежнему были натянуты, как струна. Но это внутри. А снаружи спокойствие и равнодушие.
Рядом сидела женщина с ребёнком. Он краем глаза заметил, как она устроилась: дала грудь малышке, укрыла, согрела. Потом, кажется, уснула.