В перепалках рождаются истины
Романов опять – в который раз! – перестал являться домой. Правда, в первую же ночь отсутствия написал: "Буду некоторое время занят, не жди".
Марья отписалась: "Всё норм". Себе сказала: "Так надо!"
Она впервые в жизни посмотрела на их с мужем отношения не изнутри себя, а со стороны. И получила исчерпывающий результат: он устал. Сермяжно и правдиво. Честно велел ей его не ждать. Сколько? Некоторое время, то есть, от суток до года, десятилетия, столетия.
Романов отдыхал от неё неделю, две, три. Месяц. Марью пару раз подмывало явиться к нему в Кремль и уточнить время ожидания. Ну или хотя бы посмотреть на него. Но она знала, что ему это будет неприятно. А Марью ломало выглядеть в глазах окружающих жалко, кринжово и неловко. Разлюбленные всегда нелепы.
И Марья враз успокоилась. Решила без паники ждать развития событий. Сниматься в фильме ей расхотелось, энергии не было. Извинилась перед режиссёром, сослалась на форс-мажор. И ей много ещё чего расхотелось. Всё расхотелось.
К счастью, у неё оставалась последняя отдушина, дававшая ей облегчение. Лес! Добрый, величественный и верный друг, в любое время года прекрасный и радушный.
Она выходила из дома ещё до зари и спешила добраться до него, стремясь застать начало симфонии жизни, когда проснувшиеся флора и фауна наперебой соревновались, кто громче признается в любви к Богу – переливами красок и светотеней, соцветьями звуков, касаний и благотворных вибраций. Листок трогал листок и вопрошал: «Как тебе?» «Мне хорошо»!». «Слава Богу!» «Слава жизнедарующему!»
Марья торопилась присоединиться к этому хору славословия пением псалма, тропаря или канона. Особенно своего любимейшего «Воскресения Христово видевши».
Лес разрешал Марье горланить, смеяться, болтать самой с собой и со всеми кругом. Она никого не боялась, ни на кого не смотрела свысока, всех выслушивала, разбиралась в маленьких трагедиях и утешала жалобщиков. Белка сожрала яйца нескольких птичьих пар. Марья нашла злоумышленницу, погрозила ей лаем своих собак и подсказала адрес ближайшего кедрача с жирными орешками..
Дикий кабан подрыл корни столетнего дуба, выискивая трюфели. Местная живность подняла громкий хай: дуб, их дом, может рухнуть. Марья натравила алабаев на кабану, и те доступно объяснили хряку, что нельзя лишать дерево корней, иначе не станет жёлудей, столь пятачковыми любимых.
У белки утащили бельчонка из дупла. Марья пообещала бедняжке, что на будущий год у неё родится двойня. Лисе прищемили хвост в проигранной ею битве за петуха в хуторском курятнике. Марья объяснила рыжей, что несушкам-рябам без петуха никак нельзя, иначе прервётся эстафета куриной жизни.
Она перелетала через болота и забиралась в самую непролазную чащу, куда не ступала нога грибника. Приискивала себе уютную полянку, покрытую кудрявой травой и цветочками. Солнце улыбалось ей сквозь зелёный полог. Небо синело лоскутами. Улегшись в ажурную тень, она засыпала, и ей снились сны один загадочнее другого.
Земля рассказывала ей о дебелых белотелых девах с веерообразными причёсками до плеч. Наездницы восседали голышом верхом на толстых, бокастых белых животных неизвестного вида со снежно-белыми гривами. Дамочки соревновались в быстроте и ловкости прямо здесь, на месте этого леса, где в те времена была ровная, как стекло, поверхность, образованная застывшей магмой. А награждали их коронами из слюды или хрусталя здоровенные брутальные существа, увешанные чем-то вроде клинков и пращей, прикреплённых к поясам.
Ещё ей чудились полупрозрачные фигуры высотой с десятиэтажку, которые возлежали на холмах и вели ленивые беседы о высоких материях, потому что не были озабочены добычей хлеба насущного, так как питались солнечным светом, а его до сих пор – хоть ложками ешь!
Проснувшись, Марья доставала из кармана завёрнутый в пекарскую бумагу бутерброд с сыром и куриным мясом, заправлялась, а крошки скидывала к подножию ближайшего муравейника. И шла дальше.
Когда солнце припекало, Марья раздевалась возле первого же озерца и, осторожно ступая по дну, устланному тиной, делала заплывы от бережка к бережку. Стесняться ей было некого, поэтому Марья купалась нагишом, а потом, постелив полотенце, усаживалась обсыхать на солнечный пригорок. На закате тэпалась домой с чувством правильно прожитого дня.
И психика её устояла. Соматика, тесно связанное с нервами, не пошатнулась.
Марья много думала и пришла к выводу, что за свою жизнь наделала множество ошибок. Понемногу проявила их, систематизировала и стала размышлять над их исправлением.
Например. Она безотказна всегда и везде. А в некоторых ситуациях надо научиться говорить «нет». Она прощает причинителей зла. А надо лишь – до определённой черты. Она обжора, её легко купить едой. Она бесстрашна, а мужа боится, и он этим пользуется. А боягузы вызывают у того, кто рядом, желание обидеть. Надо бороться со своим страхом.
Ну и главная радость для неё была в странствиях – это разговор с Богом. Марья каялась, просила прощения и подсказок. Но больше благодарила. Особенно за правильных и послушных детей, которые, любя обоих родителей, не восприняли сложившиеся треугольные отношения в качестве образца для подражания. Не осуждают её, не поучают, не ранят, а всегда жалеют и поддерживают.
Марья превратила эти прогулки в ритуал и очень дорожила им. Лес спасал её от безысходности. Она стала нужной! Вот хотя бы муравьям, с которыми делилась хлебом. Они уже распробовали этот питательный продукт и ждали его.
Добавляли ей переживаний встречи с медведями, волками, лисами, росомахами. Зайцы, белки, куницы, барсуки и прочая малая живность засыпали её вопросами, которые она переадресовывала всезнайкам сорокам, и те приносили ей на хвосте нужную информацию.
Она каждого зверька расспрашивала, сочувствовала и что-то полезное советовала. А они, сперва обалдев от её вовлечённости в их мир и способности разговаривать с ними, постепенно привыкли и стали считать Марью своей.
Она окончательно адаптировалась к уединению и успокоилась. Иногда ночевала в заброшенной сторожке. Постепенно перенесла туда кое-какие вещи и стала там жить.
Через пару месяцев она уже не вспоминала, что замужем. Забытая всеми царица давно перестала следить за новостями. Через полгода уже с трудом вспоминала лицо Романова. Его вроде и не было. Он ей приснился.
В её активе появился написанный на коленке киносценарий – многосерийная детская сказка о лесных зверятах для маленьких ребят. Она отослала его Веселине, попросила доработать и пристроить. А ещё она собственноручно сплела из ивовых хворостин корзину и всюду её с собой носила. Набирала грибов, ягод, пучки лечебных трав.
Осенью, когда похолодало, она занялась растительностью в «Соснах». Пригласила специалистов, они привезли и посадили селективно выведенные, зимостойкие сорта особо крупных и сладких винограда, черешен, персиков и апельсинов, и Марья стала ухаживать за саженцами.
Изредка приглядывала за внуками. Пекла хлеб. Мела дорожки. Ставила под фруктовые деревья вёдра, тазы, корыто и просила сороку подогнать крупных птиц. Утром яблоки, груши, абрикосы, айва были аккуратно уложены в ёмкости. Марья наварила повидла и конфитюров – год выдался урожайным. Придумала игру для внуков: через секретный лаз они перенесли все горшки и банки с вареньем в свои дом в качестве гостинцев от бабушки. Себе оставила парочку для чая, но потом и их отдала.
В конце октября, в пору короткого бабьего лета, она забрела в такую несусветную глухомань, что вдруг расхотела из неё вылезать. Всё сошлось: здесь ей самое место доживать.
Из остатков сил материализовала шатёр, накидала туда еловых лап и травы, поплотнее укуталась в пальтишко и уснула.
Спросила себя: о ком бы ей хотелось напоследок подумать? Кто на земле был для неё пятном света и тепла?
И она подумала об Андрее. Любит ли он её по-прежнему или охладел так же, как Романов?
И тут же раздались шорох, шаги и кто-то поскрёбся в плащёвку палатки. Марья страшно испугалась Сердце подпрыгнуло и заколотилось аж в ухе. Задержала дыхание, не в силах пошевелиться.
– Это я! – раздался до боли родной бас.
Она радостно встрепенулась. Андрей в её пристанище не поместился бы, поэтому она приподняла край палатки и помахала ему рукой. Он в ответ засмеялся и, ухватив её за локоть, аккуратно выдернул Марью наружу.
И вот он стоит и смотрит на неё, богатырь в люксовом костюме собственной персоной. В рассеянном лунном свете он казался фантомом.
– Как ты меня запеленговать в этих дебрях? – спросила она.
– Очень просто: если среагировать на пойманную мысль сразу же, то по светящейся параболе можно мгновенно найти отправителя.
Они стояли друг против друга, до глубины души потрясённые столь неожиданной встречей. «Боже, какой же он красивый! Холёный, ароматный, статусный! Волосок к волоску!» – нечаянно подумала она. «Боже, как же она исхудала и осунулась!» – жалостливо подумал он.
– Я не тревожил тебя, а просто ждал сигнала. Знаю, Романов маринует тебя уже полгода. Живёт холостяком в кремлевской резиденции и жизнью вполне доволен. На вопросы о тебе помалкивает. Все симптомы, что он разлюбил.
– Точно! – весело подтвердила Марья.
– А ты его?
– Мне на него глубоко на него пофиг.
– Ну вы оба даёте! Правителю христианской державы – позор. В который раз бросил жену и не поставил её в известность! – с горечью отреагировал Огнев. – Но ты, смотрю, держишься молодцом. Горжусь тобой, любимая. Взяла себя в руки и не свинтила в дальние дали.
– Любимая? – недоверчиво переспросила Марья.
Он переминулся с ноги на ногу и, сверкнув белками глаз, подтвердил:
– Да, люблю. Твердолобо. И ничем меня не проймёшь.
Марья в считанные секунды прочла все его страдания, спрессованные в одну большую боль, которая тут же придавила её и заставила съёжиться.
– Вот именно, Маруня, в таком режиме я и влачу существование, вернее, доживаю на этом свете. Потерял мотивацию. Хочу туда, куда и ты. Я правильно понял, ты решила стать добычей хищников?
Она неопределённо качнула головой. Он помолчал и решительно сказал:
– Тогда вместе!
Она запротестовала:
– Ты здесь очень нужен. А я – нет.
Огнев взял её руку и с ноткой сердобольности сказал:
– Марья, брось блажить. Ни тебя, ни меня туда не пустят. Нам не дадут провалить Божье задание. Мы же бойцы, а не слюнтяи, так?
Марья пристыженно смолчала. Андрей продолжил:
– Зуши и Гилади не смогут за нас заступиться, и мы как минимум попадём в верхний слой ада, и не факт, что окажемся вместе.
Они крепко обнялись и замерли от инфрафизического ужаса перед перспективой быть заживо сожранными зверями тут, а затем ещё и аспидами – там. Их учащённые сердцебиения понемногу синхронизировались.
– Марья, я много раз отбирал тебя у царюши разными ухищрениями, но ты всегда потом уходила к нему. Однако я непрошибаемый и готов забрать тебя снова.
Он помолчал, набираясь решимости сказать нечто суровое.
– Я сделаю тебя своей, если ты пообещаешь мне больше не выбирать его. Тогда он отступится.
– Так он уже отступился, – грустно возразила она. – Ты снова подбираешь брошенку. Но я хочу напомнить тебе, Андрей, что в половине случаев ты сам отказывался от меня в его пользу после ваших договорняков.
Он испытующе посмотрел на неё и строго спросил:
– Не уходи от прямого ответа. Ты хочешь быть со мной?
– Да! – твёрдо ответила она.
– А с ним?
– Нет!
– Это я и хотел услышать. Я получил твоё принципиальное согласие и начну действовать.
– Можно я останусь тут, Андрюшенька? Не хочется домой.
– Тогда я останусь с тобой до утра. Если ты не против.
Они ещё крепче обнялись.
– Золотое тысячелетие России состоится? – робко спросила Марья.
– Оно никуда не денется, если ты будешь со мной. Без тебя мне неинтересно двигаться по начертанному свыше маршруту. А с тобой – весело и продуктивно.
– Романов живёт с другой?
– Не думаю. Похоже, он истратился. Восполняет мужскую силу, но стесняется тебе в этом признаться. Винит в своём обессиливании тебя. Ты разве его домогалась?
– Никогда!
– Знаю его манеру перекладывать свои заморочки на других. Только не начинай самоедничать, ладно? Не передумаешь, цветочек?
– Я хочу быть с тем, кто меня не разрушает. А с ним – перепады: то заоблачно хорошо, то нестерпимо плохо.
– Ты согласна выйти за меня?
– Да, Андрюшенька. Всегда. Можешь даже не спрашивать.
Лесные заговорщики ещё туже прижались друг к другу. Андрей усилием воли взял себя в руки:
– Понудим себя немного. Не желаю для нас новой отработки.
Марья взяла его ручищу и поцеловала в набухшие жилки.
– Солнышко, у тебя впереди насыщенный рабочий день. Ты должен выспаться. А у меня уже появился стимул жить. Возвращайся, отдохни. А я побуду тут и утром тэпнусь домой.
Он улыбнулся. Через секунду от Андрея остался только лёгкий аромат силы и красоты.
Она вернулась в свой шалашик, подмигнула образу Андрея и мысленно попрощалась с Романовым.
Царюша демонстративно отказался от неё, оставив её прозябать в вакууме. Но она снова востребована! Будет дальше жить и служить.
Утром она перенеслась в любимые "Сосны". Вымылась в душе, заказала охране доставку. Через час поступили пакеты с провизией. Марья подогрела молока и выпила его две кружки с булкой.
Глянула на себя в зеркало и ужаснулась: кожа да кости! Андрей не заслужил эти мослы. Она побежала месить тесто и печь пышки со сливочным маслом, сварила жбан вишнёвого киселя и принялась себя интенсивно откармливать. Через неделю её впалые щёки заметно округлились и окрасились прежним румянцем.
Решила обдумать и сшить себе платье для бракосочетания. Нашла древнюю бабушкину швейную машинку. Вцепилась в неё, как в спасательный круг: стала мудрить, творить. Ей захотелось нашить новых штор, чехлов на кресла, покрывал, занавесок, полотенчиков, драпировок. Пусть интерьер преобразится!
В один из поздних вечеров она тэпнулась в «Берёзы», чтобы забрать шкатулку с сокровищами. Прошла в дальнюю комнатку на первом этаже, где в шкафу висели её платья и на одной из полок стоял ларец.
Она кинула его в рюкзак и вышла в зал. Прощально огляделась и вздрогнула. На ступеньках лестницы стоял Романов. Марья растерялась. Он выглядел очень злым и несчастным.
– Ну привет, жена.
– Добрый вечер.
– Уже давно ночь. И где ты ошивалась?
– А ты где полгода ошивался?
Он умолк. Спустился вниз, подошёл, снял с её плеча рюкзак, вынул шкатулку, открыл, посмотрел и деловито спросил:
– Фамильные драгоценности намылилась вынести?
– А разве они не мои?
– Ты не расслышала? Фамильные. Должны остаться в семье.
– Ладно. Пусть остаются. Ну, покедова.
– Ты куда?
– Куда-то.
– Муж – домой, а жена – за порог?
Марье стало тошно от его изгаляний.
– Хватит ломать комедию, Романов. Дома давно нет. Муж и жена мы только на бумаге. Ты меня бросил. Но прямо сейчас бросаю тебя я, понятно? И знаешь, всё это время я жила без тебя припеваючи. Нам надо официально расстаться.
– На фига? Как сыр в масле катаешься. Лучшей жизни не бывает.
– Я люблю другого и он берёт меня за себя.
– Андрюшка, что ли?
– Какая разница?
– Ага, из меня все силы выкачала, теперь к нему перекинулась. Он-то, бычина, помощнее меня будет.
– Выкачала?
– Ну да. А теперь меня – в отставку!
– И как это я выкачивала? Вроде не инициировала.
Романов притянул её к себе, но она увернулась, и тогда он так заломил ей руку, что она хрустнула. Марья вскрикнула от острой боли. Но он хватку не ослабил, и царица взвыла.
– Развода не будет! – металлическим голосом сказал он. – Сиди дома, шлюшка, и смотри в окошко!
– Отпусти руку, гад!
В это время от стены отделился человек и быстро подошёл к ним. Это был Огнев. Он сходу обесточил царя хуком слева, тот отпустил Марью, и она, заливаясь слезами и поддерживая больную руку, отбежала.
Романов пришёл в себя и закричал на Андрея:
– Ты на кого прёшь, здоровяк? Я тебя раздавлю!
– И я, и Марья можем превратить тебя в жилище для пылевых клещей. Сейчас ты сядешь и подождёшь, пока я вправлю Марье руку, которую ты ей вывихнул.
Андрей схватил Романова за волосы, приподнял его голову и заглянул в его волчьи глаза. Тот сразу затих и даже не пикнул, когда Огнев толкнул его в кресло. Затем патриарх подбежал к Марье, пропальпировал её руку и плечо, отчего она ещё сильнее взвыла. Потом тихонько поводил конечность туда-сюда и дёрнул. Выскочивший сустав встал на место. Андрей легонько помассировал вспухшее плечо, и оно перестало болеть.
Затем он вернул Романову двигательную функцию. Тот остался сидеть, опустив голову и уставившись в пол. Наступила тишина. Часы на стенах разнобойно тикали, нагоняя расслабленность.
Наконец Романов поднял голову и сказал:
– Друзья, а не заморить ли нам червячка? Там, на кухне – гора еды. Посыльные с вечера доставили. Я накопил сил и собирался попросить у тебя прощения, Марья, а для закрепления эффекта закатить пир примирения. Однако всё пошло не по плану. Ну так не пропадать же добру! Ты, женщина, в качестве пострадавшей можешь полежать, а мы с премьером метнём еду на стол. Идёт?
Ответа не последовало, но отходчивый Андрей уже направился на кухню и начал разбирать пакеты, а Романов подсел к Марье, взял её за вправленную руку и осыпал поцелуями. Марья отодвинулась, заявив:
– Врёшь, Романов, старый трюк не пройдёт! Я больше не реагирую на твои приставания.
– Я виноват, Марья. Однако хотя бы выслушай.
– Да пожалуйста, ври.
– Это правда.
– Бреши правду!
– Я действительно как мужчина поиздержался. Ты слишком соблазнительна! Ну невозможно рядом с тобой не возбухнуть! Вот я свой резерв и вычерпал! Мне понадобилось время на восстановление. А если бы я стал с тобой объясняться, то сорвался бы. Это как алкоголику для лечебного результата нельзя показывать бутылку. За полгода воздержания я вошёл в кондицию, милая, и готов к возобновлению обязанностей мужа. Да, ты испереживалась, но зачем сходу за Андрейку выскакивать? Меня это расстроило! Я своё не уступлю!
Марья молчала. Романов погладил её по золотым кучеряшкам, пропустил их сквозь пальцы, пощекотал её за ухом, потом ухватил её шею, притянул жену к себе и поцеловал так властно и страстно, что у бедняжки помутилось в голове. Оторвавшись от неё, Романов встал и отправился на кухню. Бас с баритоном тут же вступил в диалог, то понижая, то повышая тон.
Вскоре стол в холле был накрыт. Каких только изысков тут не было! На пару приготовленные лучшие сорта рыбы, мяса и овощей. Приятно пахнувшая выпечка. Спелые экзотические плоды.
Марья оглядела это изобилие. Ноздри её затрепетали, словно крылышки мотылька. Романов наслаждался произведённым эффектом. Но она вдруг отчебучила:
– Знатный ночной перекус, поздравляю! Но мне пора!
Царь и премьер вытаращили глаза. Это был гром среди ясного неба!
Оба стали уговаривать её заправиться первоклассной едой.
– Маруня, ты за эти полгода отощала, на себя стала непохожа, – говорил государь.
– Ну правда, Марья, нельзя же харчи переводить, тем более, такие знатные, – вторил ему премьер.
Она покуксилась немного, потом сбегала на кухню, помыла руки и уселась за стол. Царь благословил трапезу, провозгласив: «Поедим во имя мира и супружеской верности», и троица накинулась на яства.
Пока Марья обгладывала крыло индюшки и тянулась то к одной тарелке, то к другой, Романов передал Огневу под столом фляжку, тот незаметно приложился и вернул питие обратно. Носы у обоих предательски залоснились, глаза замаслились. Оба правителя раскраснелись и понесли всякую чушь.
Марья внимательно, с прищуром осмотрела одного и другого, тяжко вздохнула и продолжила поедать вкуснятину. Бороться с царской фляжкой было невозможно.
Да и не муж он ей больше. А Огнев – ещё не муж! Чужие мужики, что с них взять! Марья подцепила вилкой кусок осётра, щедро полила его из соусницы и занялась делом.
После обильного угощения Андрей поблагодарил его величество за щедрую проставу. Марья вежливо произнесла: «Спасибо за хлеб-соль». Мужчины дружно помогли женщине прибраться.
Потом все уселись в кресла возле камина, растопленного хлопком в ладоши. Марья поджала ноги, расправила юбку, сложила руки на груди и приготовилась слушать. Но отчего-то воцарилось молчание. Она удивлённо взглянула на обоих. А они выжидательно смотрели на неё.
Первым прервал молчание Огнев.
– Марья, встал вопрос выбора. Ты посчитала, что твой муж тебя бросил. И пообещала, что выйдешь меня. Эта минута настала. Чьей ты готова стать?
Марья захлопала ресницами, переменила положение ног. Она сидела, утопившись в объёмистом кресле, глядя исподлобья испуганными глазами.
Романов успел её разжалобить, и теперь её мысли спутались. Она опять поджала ноги, потому что мужики откровенно уставились на её круглые коленки.
Да, она пообещала Андрею принадлежать ему до скончания веков. Потому что Романов её бессовестно бортанул, а Андрей примчался по первому же её зову.
Оба, царь и премьер, прекрасно считали Марьины метания.
Андрей встал, подошёл к ней, присел на широкий подлокотник:
– И зачем ты только вернулась за теми бриллиантами? Попала прямо в пасть крокодилу. Вроде всегда была к украшениям равнодушна… Я бы накупил тебе новых. И уладил бы с царём по-тихому. А теперь он снова опутал тебя своей липкой паутиной, родная…
– Но-но, владыко, выбирай выражения! – подал голос царь. – Не лепи из меня паука и крокодила! Марья любит меня, а я – её. Ты опять в пролёте, сибиряк!
И тут на Марью накатило. Она схватила руку Огнева.
– Андрей, ты для меня – сама доброта, а он ко мне безжалостен. Ни разу за полгода весточки не подал. Ноги об меня вытер и пошёл дальше. Даже не обернулся. Забери меня, уведи отсюда, и не нужно мне от него ничего! Хочу порвать с ним раз и навсегда, выкорчевать его из своего сердца. Столько боли получила от него, думала, всё, финиш, но нет, он снова явился, чтобы добить жертву. Я хочу к тебе. Только с тобой мне тепло и радостно.
Вытерев слёзы, она мельком взглянула на Романова. Тот как-то сразу почернел, сгорбился, скособочился и ссохся. Андрей перехватил её взгляд и тоже удивился метаморфозе, произошедшей со всегда самоуверенным монархом.
Внезапно Романов тоже встал и, подойдя к креслу Марьи, уселся на другой его подлокотник.
– Что ж, отхлестала, и за дело. Да, я виноват перед тобой, очень. Но я ведь уже успел объяснить причину. Тема слишком интимная, чтобы посвящать в неё посторонних. Да, я олух и остолоп. Мне надо было по-человечески поговорить с тобой, жена, а я поступил, как тупой гордый самец. Решил отмолчаться. И вот получил по башке от родной жены, ради которой и старался.
Марья почувствовала, как ему сейчас плохо, одиноко и брошенно. Она взяла его руку. И как на исповеди объяснила:
– Мне эти полгода казалось, что весь мир от меня отвернулся, что я тифозная, холерная. Ни на что не нужная окалина. Спасибо лесу, он спас меня. Иначе тронулась бы умом.
И Марью понесло, как щепку в пенном потоке:
– Вы, Свят и Андрей, переполнены собой. Я для вас – как псина у ноги. Один пнул, другой приласкал. А что я при этом испытываю? Между тем вы должны равняться на Бога, тоже мужчину, и в подражание Ему быть великодушными и милосердными.
Марья глубоко глотнула воздуха и замолчала. Наступила пауза. Ноги у Марьи затекли, и она встала с кресла. Романов спросил:
– Ну так как, патриарх? Проявишь великодушие и милосердие? Ты же ближе к идеалу, чем я! Мне всего лишь нужна моя бабёнка. А тебе нужны благородные порывы и поступки, чтобы укрепить свой авторитет духовного вождя. Уступи её мне, ты ж видишь, она изнемогает по мне. Богу угодно, чтобы царская семья не распалась. Я учту свои ошибки и больше их не повторю, владыко. Ну так что, до завтра? Сам понимаешь, бедняжку жену надо ублажить... Давай, дружище, до встречи.
Огнев поник своей пшеничной головой. На Марью он не смотрел.
Царь его переиграл! Ну так потому он и властелин мира, чтобы никто и никогда не мог его объегорить и перехитрить…
Андрей подождал ещё несколько секунд, словно надеясь на чудо. Романов взял Марью за руку, и она от напавшей на неё слабости покачнулась.
Огнев тут же переместился в свою резиденцию, где упал плашмя на кровать и зашёлся в глухих рыданиях.
А Романов подхватил Марью на руки, отнёс в спальню, заплёл ей косу, чтобы буйные локоны не мешали поцелуям, дёрнул пояс и сбросил халат жены с её плеч.
– Где болит? – спросил он, всю её ощупывая и удобно для себя укладывая.
– Нигде.
– Любишь меня?
– Не знаю.
– Шутить изволишь? – весело засмеялся он. – Ты же по мне с ума сходишь, рыбонька моя! Я же для тебя силушки копил!
– Что ты наделал?! Теперь Андрей больше не придёт ко мне на помощь!
– А его помощь больше и не понадобится! И хватит на сегодня болтать! Я только что спас нашу семью от развала.
– Который сам и спровоцировал.
– Столько умных слов знаешь! Будя трепаться, Марья. Разрешаю только стонать.
...Обычно покладистая и отходчивая Марья вдруг стала вести себя странно. Принялась беспричинно смеяться, забиваться в углы и сидеть там мышкой. Романов рассказал об этом Огневу. Тот пожал плечами:
– Ты пружинку передавил, она и сломалась. Починить можно только душевным теплом. Сможешь?
– Слушай, умник, я и так ношусь с ней как с писаной тобой.
– Тогда предоставь это мне.
– Ага, пусти козла в огород.
– Марье нужна скорая душевная помощь! Иначе мы можем её потерять.
– Спасибо, но нет. Справлюсь сам.
Романов переложил дела на Ивана и Андрика и взял отпуск на месяц. Явился домой с букетом свежих георгинов. Марья возлежала на коврике между кадками с фикусом и пальмой и читала книжку. Приподнялась на локте, взяла цветы, зарылась в них носом. Лениво спросила:
– По какому случаю?
– По случаю моего отпуска. Ты прячешься под пальмами. Можем, двинем туда, где они растут в грунте? Или куда ты захочешь? Я пришпилю себя к твоей юбке на месяц! Согласна?
– Как сам скажешь, – равнодушно ответила она и снова принялась за чтение. А должна была прыгать от радости. Через некоторое время он услышал, как она сдавленно плачет, явно шифруясь, чтобы его не раздражать.
Романов закончил отдавать распоряжения, отпустил персонал и снова явился в зимний сад. Марья уже спала или притворялась, чтобы он оставил её в покое.
Царя разобрала досада. Ну и где та прежняя Марья, подумал он. Куда девалась певчая птичка, щебетунья, хохотушка, пустосмешка? Лежит груда серого тряпья и хнычет. Сломанная игрушка... Уже не завести.
Романов ушёл в опочивальню, снял пиджак и завалился спать. Проснулся как от удара. Перевернулся и снова задремал. Но что-то настойчиво опять его разбудило. Он побрёл на кухню попить воды. Заглянул под фикусы. Марьи там не было. У него заныло сердце.
"Блин, как же она меня достала! – уныло подумал он. – Да пропади она пропадом! С чего я должен идти куда-то в ночь, в метель и искать юродивую? Пусть сама выпутывается". Вернулся в спальню, стал думать. Куда её понесло? В "Сосны"? В неведомые дали, где её никто не найдёт? Или к Андрюхе? Совесть замучила, что наобещала ему любви до гроба, а слово не сдержала? Ну так монашек её сам деликатно отфутболил, потому что у нас уговор.
Мелькнула мысль, что столь кислотные умозаключения у него появились из-за недосыпа и, брякнувшись на подушки, он уснул сном младенца.
Утром его разбудило весёлое пение. Он не поверил своим ушам. Рывком вскочил и ринулся вниз. Марья сидела за столом, намазывала булку маслом и вареньем и мурлыкала песенку о рыжем солнышке и тучках. Она была причёсана и в нарядном платье.
– Ты где ночью была? – начал он допрос.
– Меня забрал Зуши.
– Блин, я не знал и расстроился!
– Прости, не было возможности предупредить.
– Уже хотел искать тебя в лесу.
– Зуши велел твоему ангелу-хранителю не выпускать тебя из дома.
– Признайся, он сделал тебе втык за безобразное поведение?
– Зуши – добрый. Он объяснил, что я слишком закапываюсь в свои переживания и забываю о тебе. И что Андрей мне потакает, потому что чрезмерно за меня боится.
– Выходит, я за тебя не боюсь?
– Зуши отвечает за меня перед Богом и обязан меня одёргивать, если я зарываюсь.
– Он тебя не пожалел?
– Очень даже пожалел. Но какими словами и действиями – это я не уполномочена рассказывать. Нет таких слов.
– Вызываешь во мне ревность?
– Не хотела тебя уколоть. Мне действительно запрещено болтать лишнее.
– Даже мужу?
– Тебе особенно.
– Это уже заговор.
– Хорошо, я частично обрисую. Но выдержит ли твоя снобская психика? Там реально был жесткач.
– Тем более, просвети.
Романов сел напротив жены и велел ей спокойно позавтракать. Налил ей какао с молоком. Приготовил себе яичницу со шкварками и беконом, но Марья у него половину забрала, так что он нажарил себе новую порцию. Наконец, трапеза была закончена, и они, вознеся благодарственную молитву, прошли в гостиную. Романов усадил Марью на диван, обнял.
– Ну что, слушаю ваши секреты.
– Даже не знаю, Святик, мне как-то страшно.
– Да ладно тебе, сперва распалила, а теперь динамишь. Выкладывай.
– Ну слушай. Раньше Зуши переносил меня в миры райские, где сплошная благодать. А теперь решил устрашить меня экскурсией по адским слоям, причём, самым нижним. Сказал, профилактика мне не помешает. Он показал мне сектор так называемых садистов-мясников. И дал увидеть их преступления. Бр-р, зачем я только согласилась? Мне показали парня, обладателя молодой души, который насиловал мальчиков лет десяти, а потом подцеплял ногтем прямую кишочку и вытаскивал несколько метров, затем отпускал ребенка, и его внутренности волочились за ним по земле. Дитя умирало через короткое время в страшных муках. Никакие операции не помогали.
Марья всхлипнула.
– А потом показали известного исторического персонажа, который устраивал себе ванны из внутренностей младенцев. Он был уверен, что заряжается энергией убиенных детей. Я видела целую галерею маньяков-насильников, которые специализировались на особо жестоких убийствах детей и надругательствах над ними. А потом мне показали, что сами эти мученики-дети творили в прошлых своих жизнях. У меня волосы на голове зашевелились! Ну ты понял: всё взаимосвязано. Я спросила Зуши: души жертв сами выбирают быстрое очищение мучительной смертью или это происходит помимо их воли? Он сказал, что ответ на поверхности, я должна включить мозг..
– Включила?
– Да.
– Ну и?
– Сами! Злодеям даётся выбор: либо молниеносно, за один присест вычистить свои авгиевы конюшни, ибо раскидать отработку по потомкам и по собственным будущим воплощениям. Господь очень деликатен в этом вопросе. Кстати, души абортируемых чад часто сами выбирают смерть через кромсание своего тела во чреве матери, чтобы невыносимыми муками отработать боль, которую доставили кому-то когда-то. Я тебе всё это уже говорила.
Романов смотрел на Марью во все глаза, а она глядела вдаль, словно сомнамбула:
– В первом случае быстрая очистка гарантирует счастливую жизнь в новом воплощении как самого человека, так и его детей, внуков, правнуков и так далее. Прямая дорога к Богу открыта, главное, не свернуть опять на кривую. Второй вариант – это тридцать три несчастья и сплошная невезуха. Надо найти в себе мудрость и включить механизм долготерпения. И помнить: без ведома Бога волосок не падает с головы человека. Все наши терзания – заслуженны. Вот и я отрабатываю что-то. И ты, и Андрей, и все вокруг. Надо перетерпеть! Не возмущаться. Если не мы поставим точку в цепи зла, то кто? Знаешь, Свят, я больше никогда ни на кого не буду сердиться.
– Ты и так ни на кого не сердишься. Кроме меня! На бедного мужа ты выливаешь бочки обид!
Марья обвилась вокруг шеи мужа и прижалась к его груди. Но он с темы не съехал:
– Подожди, значит, живодёров, которые в аду прошли искупительный путь, скоро выпустят к нам?
– Так точно. Христос в три дня после своего распятия спустился в преисподнюю и отверз запертые навечно врата. Он разрешил искупленным душам-страдалицам подниматься в более высокие планы. Это очень долгий, страшный и нудный процесс. И да, потом эти души при рождении на земле обычно показывают себя с хорошей стороны. Если только не проснётся фантомная память и они не сорвутся.
– И чем живодёров в аду истязают?
– Всё индивидуально. Очень мучительно и унизительно, например, когда некие гигантские черви заглатывают душу и извергают из себя в виде экскрементов. Душа-помёт испытывает муки, которые описать человеческим словарём невозможно. Но любое, даже булавочно доброе деяние, совершённое злодеем в нашем мире, может смягчить его судьбу там. И вместо беспросветного нижнего страдалища его отправят в более щадящий режим.
– А что с Иудой Искариотом? Это ведь самый страшный злодей!
– Иуда был низвегнут на адское дно, в двухмерный мир, где души теряют объём и существуют в виде плоской грязи. Он по миллиметру поднимался и вознесён до чистилища – молитвами. Никто в мире не решился замолвить за него словечко перед Богом. Иуда делал это сам – беспрерывно плача, каясь и моля о прощении. И теперь обитает в уединённой пещере среди сумрачных пейзажей, вокруг его жилища от его молитв всё оплавлено и окрашено неугасимой зарницей. Он воплотится в нашем мире и станет великим праведником. Так сказал Зуши.
Царь встрепенулся:
– На этой оптимистичной ноте завершим экскурсию в запределье. Вернёмся к земным нашим усладам. Мне не терпится попробовать тебя на сахаристость!
Через час барахтанья в постели он спросил её:
– Тебе было хорошо!?
– Фантастически.
– Насчёт Андрюшки не беспокойся, он умеет отключать функцию. И меня научил.
– Свят, я нужна тебе только для функции?
– Это на первом месте. Тебя любить очень приятно. Ко мне приходят на приём и простолюдинки, и аристократки, и богачки. Все ухоженные, надушенные, с причёсками, одетые в лучшее, вымытые до блеска, с макияжем. Они строят мне глазки, кокетничают, льстят, улыбаются, чтобы понравиться и получить добро на прошение. И все были бы счастливы случке со мной. Но ни одна из них меня не заводит. Моя плоть реагирует только на тебя. И при этом ты ничего не делаешь для привлечения внимания: не красишься, не флиртуешь, глазками не стреляешь, вечно полусонная, в каких-то соринках, травинках. Ходишь в чём попало, хотя я заваливаю тебя распрекрасной одеждой. И всё равно притягиваешь к себе, как магнитом. Я ради тебя на всё готов!
Марья выслушала его без восторга, но с пониманием. А он с хитрым прищуром сказала:
– А ты в курсе, что учудил твой Огнев?
– Нет.
– Выторговал у меня документ о нашем с тобой разводе, где я поставил свою подпись и печать, и отдал ему.
– Что-то новое. Зачем?
– Это гарантия, что я больше пальцем тебя не трону. Иначе ты в любой момент сбежишь к нему, поставишь свою подпись и – гуляй-поле!
– Мазохизм какой-то!
– Мы сделали это, чтобы я как можно бережнее с тобой обращался. Пылинки сдувал.
– Хм...
... Огнев закончил рабочий день в своём кабинете и стоял у окна, оцепенев. Он созерцал панораму прекрасной зимней Москвы.
Дверь за его спиной открылась, раздались шаги. Так без церемоний мог войти к нему только один человек в мире. Андрей повернулся вполоборота. Царь встал рядом и тоже залюбовался видом. Спросил:
– Зайдешь? У меня накрыто.
Огнев кивнул. Через десять минут они уже сидели в царской половине правительственной резиденции и попивали вино. Аппетитные закуски щекотали ноздри завлекательными ароматами.
– По какому поводу гулянка? – спросил Огнев.
– Насчёт зимних праздников хочу поговорить. Заодно выразить тебе благодарность за то, что уступил мне мою жену.
– У вас наладилось?
– Да, качаем мёд и снимаем сливки. Знаю, ты не завистлив, потому и хвалюсь. Это так, Андрюх?
– Вроде того.
– И что, совсем ничего не свербит от обиды? Марья ведь тебя обманула.
– Не было обмана. Она боролась между чувством благодарности ко мне и влюблённостью в тебя. Что делать, второе перевесило! Она прозрачна в выражении эмоций. Главное, я знаю, что она живёт поблизости и светит, золотое солнышко.
– Э, дружище, полегче с нежностями. Ты, на минуточку, с её мужем разговариваешь.
– Ладно тебе, государь, ты отходчив. Да, ты меня обскакал! Но у меня есть целый блокнот восхитительных воспоминаний, исписанный совместно с нею. Я был её мужем и этим статусом дорожу. Жил с ней в любви и радости! Мы сообща совершили много дел во славу Божью! Так что я не внакладе.
– Ты, Андрей, неисправимый романтик. У меня тоже мешок воспоминаний. И они меня грели, когда ты её у меня подтыривал. Ладно, проехали! Хороший ты мужик, владыко. Теплоты в тебе много, хоть ты и не был рождён земной матерью, а сотворён, как и Марья. Я ценю вас обоих. Без вас хана была бы матушке Расеюшке.
– Вряд ли. Господь что-нибудь придумал бы для её спасения. Ведь географически Россия – страна зрелых и древних душ. Здесь не оскудевают духовные реки. Конвейер, их производящий, не стопорится. В каждую историческую эпоху рождались духовидцы. Сперва бесчисленные молельники, подвижники, затворники, старцы – учителя народа и царей. Потом это знамя подхватили гениальные вестники – писатели, художники, композиторы духовной направленности. Батюшка Андрей Трачёв, новый Златоуст, один стоит миллиона проповедников. Он послан для нескучного изложения прописных истин. Вот политикам всегда было не до народа, они отбивали страну от внешних врагов, поэтому наш народ качало из стороны в сторону. Но духовидцы его выравнивали и возвращали на Божью стезю.
– Андрей, как думаешь, почему именно меня посадили на трон?
– Потому что ты представлял собой букет нужных на тот момент достоинств. Невероятно энергичный и ресурсный за счёт целомудренности. Отличный хозяйственник, добрый и заботливый в отношении простых людей, весёлый, жизнелюбивый, ну и входил в высший эшелон, а главное, органически верующий. Внешность тоже сыграла тебе на руку: ты аристократичен, всё при тебе, в тебе есть шик, что-то привораживающее и подчиняющее. Плюс ты получил опыт страданий: тебя скрутила история с любимой Марьей. Ты очень виноватил себя. И да, некоторое время тебя специально держали в неведении, что не ты убийца, чтоб не расслаблялся.
– Насчёт того, что всех подчинил. Это так. И даже тебя. Но только не Марью. А ведь именно она должна была в первую очередь подчиниться мужу!
– Сочувствую. Марья действительно единственный человек на земле, который смеет говорить тебе в лицо гадости. Ну или резкости. Короче, правду! Но всегда по делу. Иначе нарушился бы баланс. Кто-должен тебя осаживать, когда ты зарываешься.
– Но-но! Это кто ещё зарывается?
Романов, растаявший от лестной характеристики, выданной ему скупым на похвалы Огневым, очнулся при обидном слове. Его заело. Друг-товарищ одним махом перечеркнул предыдущий текст. Царь долил в стакан премьера вина, плеснул и себе:
– Что-то ты, брателло, неактивно пьёшь. А у меня ещё два бутыля припасено.
Андрей встал. Прошёлся по кабинету, поглядывая в окна. Остановился напротив царя и сказал, сузив свои лучистые глаза:
– Мы оба в курсе, что Марье не нравятся пьяные морды. Ты опять наклюкаешься и не пойдёшь домой, и она снова ударится в панику, уверенная, что ты её разлюбил или нашёл другую бабу. Слушай, государь, а без алкоголя нельзя дружески общаться?
– А кто виноват, что я пристрастился? Она исчезала, и часто вместе с тобой, а я оставался один, как перст! Спиртное хоть ненадолго заглушало боль. Я не хотел жить. Вусмерть напивался. И только так мог спать. Вино спасло мою психику. Но я не стал алкашом. Хотя изредка тянет для настроения тяпнуть.
– Прости, царь, но что не так с твоим настроением, если его надо искусственно поднимать. Чего тебе не хватает? Жена дома ждёт, не пора ли алкогольный гештальт закрывать?
– Ладно, давай хотя бы этот пузырь додавим. Коллекционное же, многолетней выдержки. Жалко, если выдохнется.
Огнев махнул рукой и опрокинул в себя содержимое стакана.
– Люблю я тебя, Андрюшка! Ну не получается у меня держать на тебя зуб! Ты сговорчивый. Светлый. Уютный. Марье рядом с тобой очень хорошо, но её тянет к плохому парню, то есть, ко мне! Ты её за предательство не винишь, а защищаешь. Вы с ней созданы друг для друга, что я, слепой? Но она – со мной, а ты спишь в холодной постели. И при этом не упиваешься с горя. А я пил! Я не такой сильный духом. Поэтому духовный водитель страны – ты. А я всего лишь политический лидер.
Огнев потёр переносицу и вкрадчиво спросил:
– Всё-таки, твоё величество, что в Марье тебя не устраивает?
– Хочешь улучшить её для меня или очередную ловушку подстроить?
– Первое.
– Ну ладно. Марье нравятся мужики в костюмах! Когда пиджак, брюки с ремнём, рубашка, галстук. Я ей объяснил, что для мужчины костюм – то же, что для женщины – красивое бельё. Сколько раз покупал ей изысканное бельишко из натурального шёлка. А она отдаёт его дочкам и невесткам, а сама носит бюджетное из хлопка.. Я устал с ней бороться. Упёртая, лишь бы мне назло!
Огнев спрятал улыбку в усы.
– Скалишь зубы? – вскинулся Романов.
– Нет, я пытаюсь тебя понять. Марья, думаю, просто стесняется. И потом, если она наденет дорогое бельё, то тем самым как бы навяжется тебе. А она гордячка! Однако есть шанс исправить положение.
– И какой?
– Марья – эстетка. Обожает красоту, подпитывается ею. Объясни, что ты всего лишь хочешь любоваться красотой в красивом. Это сработает. Именно любоваться, а не сразу заваливать её. Она поймёт, что тебе это важно.
– А для тебя – нет?
– Для меня не принципиально. Марья относится к редкому типу людей, которых хоть в рубище одень, она всё равно будет выглядеть неотразимой. В ней есть природный люкс. Вот как цветок – он по любому цветок, поставь его в банку из-под огурцов или в фарфоровую вазу тонкой работы.
– Ладно, умник, убедил. Попробую подъехать к ней с неожиданной стороны. С какой – не скажу, а то подхихикнешь при случае
– Не подхихикну! Я ж мужик и солидарен с тобой. Жаль, что мне не посчастливится увидеть её в кружевах.
– И не надейся. Я и Весёлке, и Эльке надарил дорогущих комплектов к свадьбе, так ты ж не заценил! Бросил обеих моих дочурок, писаных красавиц и умниц!
– Ну так обе были бы со мной несчастны!
– Да они в наглую липнут к тебе при каждом удобном случае! Не могут разлюбить. А ты помешался на моей жене!
– Слушай, Свят Владимирович, может, хватит прокручивать этот коленчатый вал? Я тебе уже раз сто говорил, что Марья предназначена была мне, а ты её перехватил. Я ж смирился! Пора и тебе сдерживаться.
– Кто не успел, тот опоздал.
– Твоё величество, а давай начистоту.
– Что ещё?
– Твоё отношение к Марье много раз вызывало вопросы у всех, кто в теме.
– Давай, ковыряй сверлом!
– Вопросы висят в воздухе и требуют ответов. Как это не неприятно, но нужно отвечать за свои косяки.
Романов мигом протрезвел.
– Та-ак! Косяки, говоришь? А может, я первым ткну тебя носом в твои косяки? Тебе напомнить кушетку в подсобке? Она развалилась от твоего великанского веса, и не ты ли заказал дубовую, чтобы вам с моей женушкой было на ней удобнее обжиматься? А может, напомнить тебе, как ты разорил несколько банков? А? Загипнотизировал охрану и персонал, и тебе вынесли мешки денег, которые ты – да, большей часть раздал обманутым вкладчикам, но кое-что припас и для себя, чтобы снимать квартирку для ваших с Марьей встреч? Я ещё много чего знаю, потому что как только научился ретроспективничать, так прошёлся по вашим с Марьей маршрутам от и до. И обо всех твоих капканах в курсе! И все ваши разговоры прослушал от начала до конца. И нашёл в себе силы простить обоих. Ну так что там насчёт моих косяков?
– Эх, грехи молодости… Всё же дай и мне высказаться.
Романов удивился примирительному тону друга.
– Только покороче, без рассусоливаний. Вы с Марьей любого затрындите!
– Хорошо. Если без политкорректности, то твоим поведением мог бы заинтересоваться величайший в мире исследователь человеческих душ Достоевский. Он назвал бы твоё чувство к Марье амбивалентным. То есть любовью и ненавистью в одном флаконе. Ты любишь её, да, но и калечишь, причём дважды – с летальным исходом. Зуши каждый раз собирал её по фрагментам и вдыхал в неё жизнь. В такие моменты о любви речи не было. Я бы хотел в чисто профилактических целях понять истоки этой амбивалентности. Марья простила тебя, но я должен её обезопасить. Поэтому жду ответа: за что?
Романов поиграл желваками и задумался. Сказал подавленным голосом:
– Сам толком не разобрался. Версий выдвинул много, но все дутые. Я был гадом, знаю. Бил её с остервенением. Однозначно после нападения злого духа, которому я не выставил заслон. Я хотел избавиться от источника боли! Понимаешь?
– Пытаюсь.
– Как ни крепился, но соскакивал с петель… Отстань ты от меня, а? Было да быльём поросло. Не надо этот миазм исследовать, я его в себе калёным железом выжег. Больше Марью не трогаю.
– Ага, а намедни кто ей руку выдернул? Понимаю, тебе жмёт, но позволь одно уточнение! Ты, когда бил её, испытывал наслаждение?
Романов стал белым, как смерть. Долго молчал. Потом глухо сказал:
– Не так! Скорее,облегчение. Как будто груз с себя сбрасывал.
Оба надолго примолкли. Андрей отвернулся, рукавом вытер глаза. Сказал срывающимся голосом:
– Марья вскрыла в тебе отцовские программы, Свят. Твой отец убил жену и соперника – Марьиного деда. На совести Владимира Романова – и другие душегубства. Ты их отрабатываешь. Марья даёт тебе возможность растянуть эту отработку во времени, продлить её. Тебе всего лишь надо смириться.
– Иногда так и подмывает долбануть её об асфальт, такая накатывает злоба! Но я себя укрощаю. И да, в какие-то моменты я ненавижу её. Обиды всплывают. И тогда я не хочу её ни видеть, ни слышать! Тянет отомстить ей, да, прямо до сладострастия. Я представляю, как она распускает нюни, хлюпает носом, заливается слезами, но мне этого мало! Она должна умыться кровью за все унижения и измывательства, которые мне устраивала! А потом становится её жалко! Она привязана ко мне больше, чем я к ней. И я бы давно отпустил её к чертям собачьим! Но в неё обязательно влюбится какой-нибудь высококлассный самец и будет носить её на руках! И сделает её счастливее, чем она была со мной! Меня это травмирует. Она должна сгинуть где-нибудь в болоте, в канаве, а не обниматься с очередным воздыхателем. Но больше всего выбешивает, что стоит мне её кидануть, как она тут же оказывается в твоих заботливых руках! И живёт припеваючи! А я вместо чувства освобождения получаю кинжальную боль! Это какой-то замкнутый круг! С ней мне плохо, а без неё ещё хуже!
– Тебе с ней плохо?
– Временами. Оговорился.
– Клин клином не пробовал выбить?
– Пробовал, и ты в курсе всех попыток. Сотни хорошеньких баб обо мне мечтают. Я настраивал себя на близость с какой-то очередной, а как дело доходило до дела, уж извини за тавтологию, меня как обрубало. Так мерзопакостно на душе становилось. Будто воочию видел зарёванную мордашку Марьи, и совесть меня стопорила. Иногда я даже хотел, чтобы она выбрала тебя.
– Правда? – изумился Огнев.
– Так и есть.
– Ну так скажи ей об этом.
– Не могу!
– Но ведь ты не любишь её!
– Не пори чушь, владыко! Люблю. Но своеобразно. Не классически.
– Она тебя боится!
– Знаю. Иногда ловлю на себе её затравленный взгляд. Меня это возбуждает. Да, Марья – это гремучая смесь трусости и нахальства. Она может без подготовки так словесно врезать, что лучше бы битой.
Андрей снова встал, чтобы размяться и подумать. Глянул на часы – время перевалило за полночь.
– Свят Владимирович, ты не хотел бы предупредить Марью, что засиделся за разговором?
– Так она дрыхнет.
– А если ждёт?
Царь достал телефон и демонстративно отослал Марье короткое сообщение. Потом сказал патриарху:
– Ладно, Андрюх. Я вообще что хотел? Обсудить предстоящий Новый год и всенародный рождественский праздник.
– Ну так поручи Марье, она – спец.
– Это да. Я о том, чтобы ты не злил меня каким-нибудь выкрутасом. Не надо её в небеса уносить. Не порть мне настроение. Хорошо?
– Хочу и буду с ней танцевать.
– Ну так танцуй, а не устраивай представление с полётом к звёздам. Ты уже детей приучил, и они ждут чего-то эдакого. А для меня это – пощёчина!
– Святослав Владимирович! Ты как-нибудь переживёшь, а романятам – в радость! Пусть учатся возвышенным отношениям.
– Каким ещё отношениям? Речь о моей жене, Огнев! А ты ей никто!
– Я ей неоднократно бывший муж и вечный друг! И ещё я тоже живой человек. Ты ею обладаешь, делаешь с ней что хочешь, а я нервно стою в сторонке и жду одного-единственного танца! Не будь жадным, государь, тебе это не идёт!
Они попрощались крепким рукопожатием. Огнев полыхнул огоньками синих глаз и тихо, с горечью сказал:
– Не любишь ты её…
– Поговори у меня! Ничего ты не понял, Андрей. Марья – свет моих очей.
– А для меня – огонёк в ночи.
Царь вернулся домой ближе к утру. Марьи в спальню не было. Его сморило, он улёгся и провалился в сон. Днём они встретились у речки, где Марья гуляла с алабаями. Романов прошёл по расчищенным дорожкам к парапету. С неба падали редкие крупные снежинки. Марья была облеплена ими, видимо, находилась здесь давно.
Царь, поскрипывая подошвами ботинок по снегу, остановился неподалёку. Жена была погружена в мысли и не замечала его. Ему стало тоскливо. Романов потоптался на месте и двинулся к ней.
– Ой, кого я вижу! – сказал он ей наигранно весело. – И где ж ты ночевала, верная жена?
Она, не повернув головы, спокойно ответила:
– Пошёл вон!
Романов опешил.
– Белены объелась?
Марья пошевелилась, бочком-бочком обошла его по присыпанному снегом пирсу и ушагала прочь. Царь потёр лицо руками и встал на место, где предавалась мыслям она. Ворохом на него налетели цветные думки – не его, а её. Их следы отпечатались здесь на века. Они превратились в леденцовое облачко чего-то прекрасного. Марья мечтала, вспоминала, переживала. В её грёзах было много людей, зверей, птиц, растений. Не было только его, Романова. Разлюбила? Или тщательно тему мужа обходила, нарочно отвлекалась от неё? Обида кольнула его в сердце. Опять эта змеюка на него беспричинно надулась. Ну забыл её предупредить, и что? Часа в два ночи всё-таки черкнул ей пару слов: "Скоро буду". Что она себе позволяет? Совсем распоясалась. Дрессирует его, как пуделя.
Дома он её не нашёл. Но шубка висела в прихожей на плечиках. Романов вдруг подумал, что не знает, как поступить. Все сценарии были уже по многу раз отыграны: и ссоры, и убегания, и догонялки, и кулачные бои, и примирения в спальне. Ему стало скучно. Он на всякий прошёлся по комнатам, заглянул во все потаённые уголки.
Нашёл её в галерее, завернутой в плед. Она спала в кресле. Ну или искусно делала вид. Он подтащил ногой табурет, сел рядом и стал её рассматривать. Какое чистое, свежее лицо. Кожа, как лепестки роз. Лоб прикрыт пушистой рыжей прядью. Он отвёл локон в сторону. Оп-па! А она подкрасилась! Глазки подвела, губки подмазала. Для кого недотрога так расстаралась?
У него кровь забурлила по жилам.
Слезинка выкатилась из уголка её глаза, проделала блестящую дорожку по розовой щеке и упала на плед. Романов провёл пальцем по этой дорожке и, заведя пятерню под волосы, взял жену за шею.
– Будешь душить? – спросила она, не открывая глаз.
– Ты злая.
– А ты у нас – сияние доброты!
Марья освободилась от его руки, спрыгнула с кресла и ушла в дом. «Ага, слышала наш трёп с Огневым от слова до слова! Вот засада! Спьяну наболтал лишнего. Что ненавижу. Что не раз подыскивал себе подругу, но у меня не топорщилось. Что был бы рад, если бы она выбрала Огнева. И это чудо-юдо сделало, как всегда, однобокий вывод, что наши отношения себя исчерпали».
Романов сразу сник. Боевое настроение сменилось унынием. Всё известно заранее: она уйдёт от него, Андрей её приберёт к рукам. А у премьера припасён готовый документ о разводе Романовых без её подписи. Марья поставит свою закорючку, и всё! Алаверды... Но ведь она дождалась его в поместье, вот что удивительно! Не усвистала, значит, не всё ещё потеряно.
Он вошёл в холл, сделал распоряжения персоналу, проследил за выполнением, отпустил людей и пошёл искать жену. Марья опять сидела у любимых кадушек с тропической растительностью. Царь присел рядом. Взял её за руку.
– Итак, ты ночью всё слышала?
Она отвернулась.
– Это была бравада, чтобы досадить Огневу. Я тебя любил, люблю и буду любить до гробовой доски.
– Красиво заливаешь, – вяло ответила она.
– А ты некрасиво грубишь, – вырвалось у него.
– Поздно воспитывать. Я решила расстаться с тобой бесповоротно, но из уважения к твоей должности даю тебе заключительное слово.
– Ты так рвёшься к Огневу, что цепляешься за любой пустяк, только бы обвинить меня и быстро перебежать к нему!
– Я больше не куплюсь на твои силлогизмы. Хотя, может, ты и прав. Да, я хочу к Андрею.
Он поднялся, взял её за подмышки и рывком поставил на ноги.
– Давай без рук, Романов! – холодно пресекла она эскалацию насилия. – Ты высказался, наконец! Я была слепоглухой, но прозрела с твоей помощью. Постылая жена тебя покидает. Если в душе у тебя ветер, пусть он посеет бурю. Я тоже тебя не люблю, так что мы на равных. Давай коротко, по-деловому.
– Итак, ты уходишь к Андрюшке?
– Если он того пожелает. И про ловушку даже не заикайся, ты сам себе её подстроил, выболтав сокровенное и наболевшее.
– Пойдём поедим.
– Аппетита нет. А ты ешь. Но не тяни время. Я ещё немного подожду и отчалю. У тебя полчаса на последнее слово.
– Как у подсудимого? – криво усмехнулся он.
– Как у шкодливого кота.
Он хотел рассердиться, но передумал. Понял, что его бурные эмоции будут выглядеть комично и ничего не дадут ни ей, ни ему.
– Ладно, жено, пойдём за стол. Я буду есть и между делом говорить, а ты будешь интеллигентно слушать. Идёт?
– Да.
Он галантно подал ей руку и повёл в столовую, где среди букетов в цветных хрусталях на столе их ждали кастрюли и сковородки с подогревом. Романов методично расставил тарелки. Набрал еды сперва ей, потом себе. Ароматы блюд окутали её, одурманили. Марья неконтролируемо взялась за ложку. Романов деликатно отвёл глаза, а затем только успевал вовремя подкладывать ей новые порции. Он методично и задумчиво жевал, и когда Марья взглядом спросила, почему он не объясняется, ответил:
– Помнишь слова твоей бабушки? Когда я ем, то глух и нем.
В финале трапезы он самолично принёс из кухни большую тарелку с пирожными, налил чаю в кружки. Марья придирчиво оглядела сласти, потянулась, выбрала трюфельное, затем муссовое, потом бизе, эклер, бисквит и картошку.
– А ты? – спросила она его с набитым ртом.
– В меня уже не влезает.
Марья доела последнее лакомство и помотала головой:
– Свят, ты гад!
– Да, я такой, – довольным тоном подтвердил царь. – Ты объелась и не сможешь тэпнуться. Зато в моих объятьях улетишь в эмпиреи! Вместе улетим.
Марья презрительно хмыкнула. Собрала посуду и ушла на кухню мыть её. Романов хорошо знал эту особенность жены – она обожала наводить чистоту после трапез. Когда царица вернулась в зал, Романов стремительно подошёл к ней, взял за руку и сказал в самое ухо, щекоча его губами:
– Ну что, в спальню! Хочу расколоть мой крепкий орешек.
Она дёрнулась, но он уже окутал её облаком похоти.
– Что тебе надо? – только и смогла она пролепетать.
– А что нужно мужу от красавицы-жены? – весело улыбаясь, ответил он, беря её на руки. Отнёс царицу на супружеское ложе, утопил в ласках. Марье и в голову не пришло сопротивляться, потому что в голове у неё стало пусто.
– Любишь меня? – спросил он её после продолжительного примирения.
– Даже не знаю, – ответила она, щурясь и играя глазами.
– Зато я знаю! Любишь! А я тебя. И мы с тобой навсегда – не разлей вода!
– Свят, ты опять меня обдурил?
– Не обдурил, а поставил на место. Я царь. И всегда будет по-моему. Однако радуйся: у тебя у единственной есть привилегия. Ты в качестве моей жены имеешь полное право изредка учить меня тапком. Втемяшь уже в свою хорошенькую бошечку: тебе от меня никуда не деться!
– Но ты же ненавидишь меня.
– Я наболтал Огневу всякой ерунды, наплёл ему то да сё, в том числе и про баб, чтобы посмотреть на его реакцию. Андрей ухватился за этот трындёж как за соломинку.
– Свят, я проанализировала всё, что вчера от тебя услышала. Представила себя сторонним человеком, включила психолога. И пришла к выводу, что я плохо на тебя влияю. До моего присутствия в твоей жизни ты был просто душкой. Золотым человеком. А теперь нервный, издёрганный, психованный и временами неадекватный. Может, ты правильно делаешь, что меня отгоняешь? И у тебя только временно с другими женщинами не срасталось, а скоро наладится? Нужны просто новые попытки?
– Ага, понял. Эта тема для тебя – самая-самая! Ну так вот. Повторяю в который раз: ни с кем из баб я ничего не мутил. Можешь проверить сама, выборочно или подряд – никогда и ни на кого я ни разу не положил глаз или руку. Я принадлежу тебе телом и душой, а духом – Богу. И точка!
Он обнял её.
– Марья, прости меня. Я пень.
– Ты хороший, а я злыдня.
– Ты мой цветочек полевой.
– А ты моя радость и сладость!
– Боже, как же хорошо жить на свете! – выдохнул Романов. И они синхронно рассмеялись.
Продолжение Глава 171.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская