Солнце играло на стёклах школьных окон, заливая светом класс, где собрались вчерашние десятиклассники. Старый деревянный пол поскрипывал под ногами Марии Петровны, учительницы литературы, которая в последний раз обводила взглядом своих повзрослевших ребят. Двадцать два лица – каждое знакомо до последней родинки, каждая улыбка выучена за долгие годы. Вот Колька Зорин, вихрастый, с вечно развязанным галстуком, мечтающий стать летчиком. Рядом серьёзная отличница Нина, уже точно знающая, что будет поступать в медицинский. А там, у окна, Серёжа Липатов, тихо разговаривает с Танечкой, и Мария Петровна улыбается, глядя на них – зарождающаяся любовь всегда трогала её сердце.
– Тише, ребята, тише, – Мария Петровна едва заметно улыбнулась и легонько постучала карандашом по полированному столу, – нам нужно обсудить последние детали нашего выпускного вечера.
В тот момент утро казалось самым обыкновенным – будто специально созданным для планов, надежд и предвкушения большого события. За окном лениво тянулись облака, кто-то из ребят старался тихонько пошутить, а в классе витал тот устоявшийся аромат школьных досок, тетрадей и молодости.
Но никто, ни одна душа в этом тихом классе, не мог даже вообразить – как всё изменится в одночасье. Это обычное, ленивое воскресенье, 22 июня 1941 года… Оно незаметно, почти исподтишка, расколет их жизнь на две части: на «до», полное привычных забот и светлых надежд, и на «после», где всё станет другим.
Тогда всё ещё казалось ясным и близким – вот он, долгожданный выпускной, где будут и смех, и слёзы, и объятия друзей. Лето манило новыми дорогами – строились планы, рождались мечты, которым суждено было вот-вот сбыться. Казалось: вся жизнь впереди. И никто даже не догадывался, насколько хрупок этот миг спокойствия.
Всё только начиналось… или так всем казалось.
Только солнце, робко пробивающееся сквозь стекла, да легкий гул голосов присутствующих в классе. Никто ещё не знал, что это утро станет самой тревожной точкой отсчёта их молодости и беззаботных мечтаний.
Последнее обычное утро.
Распахнутые настежь окна пропускали в класс не только солнечный свет, но и запахи цветущих лип, детский смех с улицы и отдалённые звуки патефона из соседнего двора. Казалось, сам воздух был пропитан ожиданием лета, свободы и будущего – яркого, светлого, бесконечного.
– Марья Петровна, а правда, что после выпускного мы больше не увидимся? – спросила Люба Корнеева.
Мария Петровна покачала головой:
– Что за глупости? Конечно, увидимся. Вы теперь навсегда мои дети, куда бы жизнь вас ни забросила.
– А я в Ленинград поеду! – гордо объявил Колька. – В лётное училище!
– А я в Москву, в МИФЛИ, – мечтательно протянула Вера, всегда зачитывавшаяся стихами.
Планы, надежды, мечты... Все говорили наперебой, и Мария Петровна не останавливала этот радостный гул. Пусть помечтают, пусть построят свои воздушные замки. Жизнь еще успеет внести свои коррективы, но сегодня, в это солнечное июньское утро, все дороги казались открытыми.
Из открытого окна донёсся вдруг нарастающий шум. Кто-то во дворе школы кричал, слышался топот ног, хлопали двери.
– Что там происходит? – нахмурилась Мария Петровна.
Колька подскочил к окну:
– Там люди собираются... Репродуктор включают...
– Мария Петровна, ребята... – в класс вошел директор школы Петр Ильич. Глаза его тревожно смотрели на ребят. – Война. Германия напала на Советский Союз. Сейчас будут повторять по репродуктору.
В классе воцарилась мёртвая тишина. Такая оглушительная, что Мария Петровна услышала, как тикают часы на её запястье. Тик-так, тик-так – отсчитывая секунды новой, страшной реальности.
– Не может быть, – прошептала Нина. – Ведь был же договор...
И тут из репродуктора во дворе школы раздался голос Левитана: «Внимание, говорит Москва. Передаём важное правительственное сообщение...»
Все бросились к окнам. Мария Петровна скользила взглядом по классу, не узнавая – вот ещё пару часов назад здесь смеялись, спорили, строили планы на лето… А теперь? Она видела перед собой не привычных вчерашних выпускников, а ребят, у которых на глазах рушится привычный мир. Растерянные, испуганные, словно вырванные из собственной реальности – они в одно мгновение будто стали взрослыми. Глаза потемнели, стали глубже, серьёзнее.
Беззаботность таяла буквально на глазах. Детство уходило, растворяясь где-то между дрожащими руками и сжатыми губами – такой взгляд бывает только у тех, кто вдруг понял: назад дороги нет. И Марии Петровне стало невыносимо больно за них – этих мальчишек и девчонок, которым сегодня пришлось слишком быстро повзрослеть.
Таня, та самая Таня, что только что шепталась с Серёжей, вдруг заплакала. Не громко, без истерики – просто слёзы покатились по щекам. А Серёжа обнял её за плечи, крепко, по-мужски. И тут Мария Петровна вдруг поняла: тот самый мальчик, которого она ещё недавно утешала на переменках, исправляла ошибки в тетрадке, а потом и гордилась его первым сочинением… Этот мальчик, ставший вдруг совсем взрослым, теперь был мужчиной. Не по годам – по взгляду, по осанке, по тому, как сжал кулаки под партой.
Мария Петровна молча посмотрела на класс. Все дружно встали и поспешили во двор.
Коридор казался длиннее обычного. Каждый шаг отдавался в ушах стуком, а впереди за распахнутыми дверями двор уже бурлил. Там собирались все – родители, учителя, случайные прохожие. Кто-то держал себя в руках, кто-то уже плакал, а большинство нервно слушали радио – там, где раз за разом повторяли одно и то же, будто от этого можно поверить чуть больше, чуть меньше: началась война.
Мария Петровна высматривала знакомые лица — кого-то узнаёт по летним платьям, кого-то по походке. И вдруг… Вот они! Все трое: Михаил, Алексей, Николай. Сыновья. Стоят вместе, выпрямившись, словно их выстроили в одну линию — такие похожие друг на друга, хотя каждый совсем разный. Молодые, крепкие, тёмные волосы, прямой, упрямый взгляд. И сердце сжалось — гордость и тревога в одном комке. Только бы всё это оказалось ошибкой… Только бы они все выстояли.
Её мальчики, её опора и гордость.
Старший, Михаил, заметил мать и подошёл к ней, обнял за плечи:
– Мама, ты не волнуйся. Мы сейчас же идём в военкомат.
– Все трое? – только и смогла спросить Мария Петровна, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
– Все, – твёрдо ответил Михаил. – Нам нельзя иначе.
Она не плакала, держалась как могла, а сердце рвалось из груди: как же так? В одно мгновение все изменилось и свет померк перед глазами. Она еще не знала, что ей предстоит испытать и сколько придется пережить долгих ночей и дней.
К обеду её сыновья ушли в военкомат. Михаил, опытный радист, должен был попасть в связисты. Алексей, учившийся на инженера, – в танковые войска. А младший, Николай, недавно окончивший десятилетку, рвался в пехоту.
Прощаясь, Мария Петровна держалась, не позволяя себе слёз. Только когда все трое – такие взрослые и такие родные – одновременно крепко обняли её, Мария Петровна ощутила что-то новое, пугающее и светлое: под руками билось сразу три сердца – быстро, сильно, с надеждой и страхом. В тот миг что-то сжалось внутри, будто тонкая ниточка времени натянулась до предела.
– Берегите себя, – выдохнула она, утирая слёзы, которые предательски собрались в уголках глаз. – И возвращайтесь.
– Обязательно, мама, – улыбнулся Михаил так, словно ничего страшного не случилось. – Ты только жди нас.
Она молча кивнула. Конечно, будет ждать. Долго ли, коротко ли – всё равно дождётся. Потому что иначе и быть не может.
А вечером, когда летний солнечный диск не спешил катиться за горизонт, Мария Петровна снова вернулась в класс. Пусто. Чуть слышно скрипят половицы – и эхо раздаётся под потолком, цепляясь за нарисованные на доске цифры. Всего каких-то десять часов назад здесь кипела жизнь: кто-то мечтал, кто-то обсуждал планы на ближайшие три месяца, кто-то тихонько шептался о первой любви и выпускном бале… Всё это в одночасье стало прошлым.
Теперь здесь витал запах перемен, и мечты, кажется, повисли в воздухе — несбывшиеся, трепетные. Мария Петровна присела на краешек стола и долго смотрела на полустёртые да нестерпимо родные надписи на партах. Что-то навсегда изменилось.
Теперь всё изменилось. Многие мальчики, как и её сыновья, уже записались добровольцами. Девочки говорили о курсах медсестёр.
На столе лежал забытый кем-то атлас с цветными картами мира. Мария Петровна провела пальцем по границе между СССР и Германией – тонкой линии, которая сегодня превратилась в огненный фронт.
Она знала: из этого класса не все вернутся домой. Из её сыновей... нет, об этом она не могла даже думать. Но на смену страху и отчаянию постепенно приходила решимость. Ей тоже предстояло сражаться – своим трудом, своей верой, своим ожиданием.
Выключив свет, Мария Петровна в последний раз окинула взглядом класс.
– Я буду ждать вас всех, – произнесла она в пустоту. – Обещаю.
Квартира Марии Петровны, всегда наполненная громкими голосами сыновей, шутками и спорами, теперь утонула в тишине. Первое время она нарочито громко разговаривала сама с собой, включала радио, даже пыталась напевать — лишь бы заполнить пустоту. Но постепенно и сама стала говорить тише, словно боясь потревожить эту тишину, в которой, казалось, сохранялось эхо голосов её мальчиков.
В спальне на комоде стояли три фотографии в простых деревянных рамках. Михаил — серьёзный, в очках. Алексей — похожий на отца. Николай — улыбающийся, вихрастый, так похожий на ее учеников, с футбольным мячом под мышкой. Каждое утро Мария Петровна протирала стекло рамок, словно совершая ритуал, и шёпотом желала сыновьям доброго дня.
Почтальонша Клавдия, немолодая женщина с усталыми глазами, стала для всего дома вестницей то радости, то беды. Её появление во дворе заставляло сердца замирать.
– Марии Петровне Соколовой! – крикнула однажды Клавдия, размахивая конвертом.
Мария выбежала на крыльцо, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Не похоронка, треугольник – письмо с фронта!
Письмо было от Михаила.
«Дорогая мамочка! Служу радистом в артиллерийском полку. Не волнуйся, у нас тут спокойно. Видел Алексея – его перебросили недалеко от нас. Говорит, что танкисты из него не вышло, определили в механики. Смеялся, что ему привычнее чинить, чем ломать. О Коле пока вестей нет. Ты береги себя...»
Через неделю пришло письмо от Алексея – корявый почерк, масляные пятна на бумаге, но столько бодрости в каждой строчке:
«...оказалось, что я лучше разбираю и собираю танковый двигатель, чем вожу сам танк. Ремонтирую нашу технику. Товарищи говорят: без таких, как я, танки бы до передовой не доезжали. С Мишей виделись мельком – остаётся только надеяться, что у Кольки всё хорошо. Ты получала от него письма?»
А от Николая всё не было вестей. Мария Петровна каждый день встречала почтальоншу, и каждый день Клавдия виновато качала головой:
– Нет, Маша, сегодня нет...
Прошёл месяц войны, второй. Письма от старших сыновей приходили более-менее регулярно. Мария перечитывала их по вечерам, разложив на кухонном столе, водя пальцем по строчкам, словно пытаясь через бумагу коснуться своих мальчиков.
Однажды, закрывая школу (теперь здесь был организован госпиталь, но учителя по-прежнему вели занятия в уцелевшем крыле), Мария Петровна заметила незнакомую фигуру у ворот. Щупленький солдатик с забинтованной головой топтался у калитки, явно не решаясь войти.
– Вам кого-то нужно? – спросила она.
– Марию Петровну Соколову ищу, – тихо ответил паренёк, и что-то в его глазах заставило её сердце забиться сильнее.
– Это я, – ответила она, мгновенно холодея.
– А я Колькин друг, – сказал солдат. – Мы в одном взводе были. Я контуженный, в госпиталь попал, и нас перебросили...
– Коля? – только и смогла выдохнуть она. – Где Коля?
– Живой он, Мария Петровна! – торопливо сказал паренёк, заметив, как побледнело её лицо. – Живой, только... Понимаете, многие письма не доходят... Он напишет. Обязательно напишет.
– Проходите, – сказала Мария Петровна. – Я вас чаем напою. С сахаром. А вы мне про Колю расскажете.
Паренек улыбнулся:
– Да рассказывать в общем-то нечего. Воюем. Спасибо за приглашение. Я приездом. Скоро поезд. Заехал про Колю сказать вам. Вы ведь ждете.
– Да. Я жду, – тихо ответила Мария Петровна, глядя вслед солдату, принесшему ей обнадеживающую весть о сыне.
Продолжение часть 2:
Оставляйте свои комментарии и ставьте лайки, дорогие читатели!🙏💖 И не забывайте подписываться на канал!✍