Горькая ягода 130
Декабрь выдался лютым, морозным. Снег серебрился и кружил над деревушкой, устилая дорожки пушистым ковром. Немецкие солдаты, расквартированные в сельской школе, кутались в шинели, топтались у печки, растирали обмороженные щеки. Этот русский холод им совсем не нравился. Но еще больше они ненавидели этот дикий темный народ.
Обер-лейтенант Йозеф Штольц стоял у карты, повесив на шею пенсне. Карандаш в его руке задумчиво постукивал по столу. Карта была старая, советская, с непонятными русскими надписями. Поверх неё — аккуратно нанесены карандашом пометки, кружки, стрелки. Штольц щурился, вглядываясь в линии дорог и зеленые пятна лесов.
Слева от него у печки сушились перчатки, распространяя запах мокрой кожи. В комнате пахло гарью от растопленной печи, мокрыми шинелями и крепким кофе, который кто-то из офицеров сварил на походной спиртовке.
— Ещё один русский? — спросил он, не оборачиваясь к вошедшему.
Старший ефрейтор Ганс Мюллер, весь в снегу, только что вернувшийся с патруля, кивнул и произнес:
— Ja, герр обер-лейтенант. Один партизан. На охотничьих лыжах. Ушёл в сторону железнодорожной станции. Наш патруль видел только его силуэт в лесу. Они пытались его остановить, стреляли, кажется, ранили. Потом на снегу было несколько капель крови. Он в ответ не стрелял, просто скрылся между деревьями. Пропал быстро, как лесной дух.
Штольц медленно подошёл к замерзшему окну. За мутным стеклом, покрытым узорами инея, сыпал мелкий, колючий снег. Он задумчиво протер запотевшее стекло, глядя в белую мглу. Подумал, что в другой жизни, в родном Дрездене, это была бы прекрасная зима — с наряженной елью, рождественским глинтвейном и музыкой Штрауса. А сейчас — только вьюга, русский мороз и партизанские вылазки.
— Значит, одиночка?
- Так точно. Снег свежий, чистый, а он шёл по глубокому насту. Лыжи свои потом бросил, - ефрейтор повернулся к карте, висевшей на стене сельской избы. Длинным пальцем в перчатке без указательного пальца ткнул в маленькое село на самом краю зеленого пятна, обозначавшего лес.
— Здесь. Это последняя деревня перед железнодорожной станцией. С юга — непроходимое болото, с севера — наши усиленные патрули. Он пойдёт по прямой через деревню, если умён и знает местность. А если глуп или отчаян — мы его возьмём ещё в деревенских домах, не дадим уйти.
Молодой сержант Отто Краузе, стоявший у двери, поправил кобуру с пистолетом:
— Прикажете прочесать избы, герр обер-лейтенант? Поднять людей, устроить облаву?
— Nein. Мы не бегаем за партизанами с вилами и факелами, как крестьяне за волками. Мы ловим их тихо, когда они думают, что уже в безопасности, - Штольц умолк. В избе воцарилась тишина.
— Сделаем так. Если он идет на станцию, значит, сядет на поезд. Когда этот поезд приедет – еще не известно. У русских, видать, не хватает сил отправлять составы на свою конечную. Которая, кстати, будет нашей. И всё же. Пошлите туда своих людей. Преданных рейху. Человека два. Они его вычислят. Возможно, это не сложно будет сделать. Если он ранен, может быть с перевязанной рукой, или хромать. Пусть возьмут его тихо, под видом проверки документов. Всё, что будет при нем, срочно ко мне на стол. И пусть его доставят в целости. Мне нужно знать, где скрываются эти партизаны. Думаю, что мы сможет из него вытащить эти данные.
Штольц сделал паузу. По его виду было видно, что он еще говорить не окончил.
— Тот, кто несёт важные военные донесения, не идет с красным флагом. Он двигается тихо, молчит, не привлекает внимания — и при этом может изменить ход сражений на фронте. Один человек, одна шифровка, одно донесение — и у нас могут быть проблемы.
Штольц отвернулся от окна и медленно подошёл к простому деревенскому умывальнику. Умыл лицо ледяной водой, пытаясь прогнать сонливость после бессонной ночи.
— Поторопитесь, Краузе. Мы уже потерпели поражение под Москвой из-за подобной нерасторопности. Не опаздывайте здесь, или вместо Железного креста получите билет в штрафбат.
Молодой сержант козырнул и выскочил за дверь. Немецкая машина заработала четко, без сбоев, устанавливая смертельную ловушку для одинокого партизана.
Станция встретила Якима холодом и людской сутолокой. Под навесом толпились люди — бабы, старики, ребятишки. Все с поклажей, с котомками. Пахло дымом, керосином и горькой усталостью. Все ждали своего часа, мялись, вглядывались вдаль, где там, за поворотом, могла показаться долгожданная надежда.
Яким подошёл, сел сбоку у стены, где ветер не так сильно дул. Нога немилосердно ныла, хромота не давала забыться, напоминала о себе при каждом шаге. Сапог наливался свинцовой тяжестью, словно внутри был булыжник.
Поезд всё не приходил. Время тянулось медленно.
— Налёт был утром, — хриплым голосом произнёс мужчина в потрёпанном тулупе. — Теперь, видно, боятся пускать составы.
— Врёшь ты всё, — возразила ему баба с узлом. — Дорогу замело, вот и чистят. Не первый год зиму переживаем.
— А я слышал, что эвакуацию вообще отменят, — вставил худощавый паренёк с впалыми щеками. — Говорили, что сегодня ничего не будет.
Яким не слушал людские разговоры. Они текли мимо, как вода в весенний паводок, — бурно, но без толку. Он вставал каждые полчаса, разминал затекшие ноги, ходил кругами, чтобы согреться.
Днём налетела метель, завыла, закружила, заплакала, как вдова по мужу. Люди теснее прижались к зданию, затихли под её ледяным дыханием. Кто-то ел всухомятку хлеб с салом, кто-то шептал молитвы. Маленький мальчик с опухшим от слёз лицом всё теребил мать:
— Мама, когда же мы поедем? Мама, холодно...
К вечеру небо посинело, морозец крепчал. Люди старались забиться в маленькое нутро станционного дома, которое и так было заполнено полностью.
Вдалеке сначала прозвучал гул, словно земля вздохнула, потом — пронзительный свист, а после — железный скрежет: поезд. Он шёл тяжело, натужно, но всёже двигался.
Народ заволновался, рванул вперёд. Кричали, ругались, толкались, зная, что от этого поезда зависит вся их жизнь.
Яким встал, но не спешил. Дождался, когда схлынет первая волна. Пропустил вперёд женщину с ребёнком, который всё ещё всхлипывал от холода. Потом — седого старика, который опирался на палку и тяжело дышал. И только потом шагнул внутрь вагона.
Внутри было холодно, но тихо. Яким ухватился за поручень, продвинулся чуть дальше. Нога предательски дёрнулась от боли, словно напоминая о тяжести его ноши. Он сжал зубы так, что они заскрипели. Кто-то рядом посмотрел на него, но тут же отвернулся. Свободные места были. Аким опустился на сиденье, вздохнул с облегчением. Кажется, самая опасная часть пути осталась позади. Он прикрыл глаза. Суматоха сменялась спокойствием. Яким прикидывал, что впереди еще несколько станций и несколько суток в пути. Осмотрелся. Напротив дремал старик. Поодаль, слева от него, устроились двое. Оба в пальто, молчаливые, с одинаково остриженными затылками. Один держал потёртую сумку между ног. Другой всё поправлял воротник. Они тоже бросили взгляд в его сторону, цепко, пристально, как рыбак на поплавок.
Яким сделал вид, что не заметил этого взгляда. Он смотрел в окно, где белая мгла закручивалась в вихри. Стекло быстро запотело от дыхания людей.
Поезд стукнул колёсами о рельсы — тронулся. Медленно, туго, натужно, как запряжённая в тяжёлую телегу лошадь. Словно вёз не людей, а чью-то горькую судьбу, тяжелее которой не бывает.
— Не найдётся ли у вас сигаретки? — прохрипел чей-то голос рядом.
Яким вздрогнул и обернулся. Рядом стоял тощий боец с перевязанной головой. Его глаза лихорадочно блестели.
— Нету, — коротко ответил Яким.
— Жаль, — вздохнул раненый. — Всё горит внутри.
Яким промолчал. Нельзя было разговаривать, привлекать внимание. Двое в сером могли оказаться кем угодно — своими или чужими. Он не мог рисковать.
Поезд набирал скорость. За окном мелькали заснеженные поля, редкие деревья, согнутые ветром. Где-то далеко на горизонте вспыхивали зарницы — артиллерийские залпы. Вой на была рядом, дышала в затылок.
Яким опять прикрыл глаза, но не расслабился. Что-то его настораживало, хотя он и сам не знал точно: что именно.
Вагон покачивался на рельсах, словно колыбель. Колеса отбивали монотонный ритм, убаюкивая усталых пассажиров. Яким сидел, прислонившись к окну, наблюдал за проплывающими мимо силуэтами деревьев.
Двое сидели тихо, почти в тени, ни слов, ни жестов не выдавали их намерений. Такие попадались в дороге – молчаливые путники, каждый со своей думой, со своей заботой. В дороге каждый был сам по себе. Но Яким, бывалый человек, знал: в таких делах тишина бывает громче пули. И эта тишина сейчас оглушала его до звона в ушах.
Они не смотрели напрямую. Один – вроде бы дремал, склонив голову к груди, изредка вздрагивая от толчков поезда. Другой вертел в руках газету "Правда", шелестел страницами. Но не читал – это было ясно Якиму – а просто крутил, как человек, который томится ожиданием, нервничает, выжидает подходящий момент. Пальцы его были крепкие, рабочие, но без мозолей – не крестьянские.
Поезд подпрыгивал на стыках. Люди устали от долгого ожидания и сейчас притихли. Тем более, час уже был поздний. Кто-то похрапывал, привалившись к соседу, кто-то тихо переговаривался, кутая детей одеялами. Бабы, которые до этого постоянно вели разговоры, тоже примолкли. Яким чувствовал, как его укачивает. Но чувство опасности не покидало.
Он поднялся медленно, небрежно, словно просто разминая затекшую от долгого сидения ногу. Прошёл вдоль вагона, слегка покачиваясь от движения поезда, держась рукой за деревянный поручень. Открыл дверь в тамбур с громким скрипом, от которого, казалось, должны были проснуться соседи по лавке. Прошёл в туалет, закрылся.
Там было тесно, сыро и неприятно. Яким не думал о нужде. Просто встал у маленького окна и смотрел в зимнюю тьму, прорезаемую искрами от паровоза. Стучали колёса, отсчитывая версты до конечной станции. Мысли грохотали в голове, как товарный состав на рельсах.
«Если это они... Если взяли след на станции... Тогда попытаются взять. Но в вагоне люди, здесь вряд ли рискнут. Могут на станции, если я выйду размяться. Или на конечной. Но пакет не должен попасть к ним в руки. Он должен дойти по назначению. Хотя, возможно, мне просто кажется», — размышлял Яким, просчитывая свои шансы.
Он глубоко выдохнул. Осторожно вышел из тесного закутка, поправил поношенный пиджак, одернул рубашку, чтобы она плотнее прилегала к телу.
И тут понял.
У двери, словно случайно, опираясь на поручень, стоял один из тех двоих. Тот, что с газетой. Он посмотрел в сторону, не сказал ни слова, не пошевелился. Просто стоял. На вид — обычный мужик. Но взгляд холодный, цепкий.
Второй — дальше, у перехода в другой вагон. Руки в карманах, воротник поднят. Смотрел вроде бы мимо, но Яким чувствовал спиной: ждут. Смотрят. Держат.
Сердце забилось чаще, но внешне он оставался спокойным. Яким научился сдерживать себя даже в самые тяжёлые минуты. Он молча прошёл мимо, вернулся на своё место. Сел. Закрыл глаза, словно задремал. Рядом посапывала старушка с узелком. На коленях у неё примостился рыжий котёнок и тихо мурлыкал.
Сомнений не осталось.
Внутри всё сжалось — мысли гремели, как взрывы в тылу врага, одна за другой: «Выходить нельзя. Уйдёшь — возьмут. Бежать некуда. На полном ходу не выпрыгнешь. Надо тянуть. Держать. Молчать. Сидеть. Пусть думают, что спишь. Пусть ищут, пусть щупают. Не выдать ни вздохом, ни взглядом. Доехать до большой станции, там больше народу. В вагоне ничего не сделают».
Он прикрыл глаза. Дышал медленно, размеренно, как человек, погруженный в глубокий сон. Пальцы впились в ткань потертых штанов. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони до боли.