Первое, о чём я подумала, когда этот грохот вырвал меня из сна, — опять алкаши с пятого этажа выбрасывают мебель. У нас во дворе тихо только с трёх до шести утра, а сейчас как раз половина седьмого. Но звук был другим — не глухой удар старого дивана об асфальт, а что-то металлическое, основательное.
Кое-как выбралась из-под старого байкового одеяла и подошла к окну. Занавеска — наследство от прежних хозяев, вся в дырках от сигарет — висела криво. Отодвинула её, посмотрела вниз и обомлела. Во дворе стоял «Мерседес». Чёрный, блестящий, как свежий гудрон. У нас такие только по телевизору показывают.
— Мам, чё там грохнуло? — Тимка ворвался в комнату, волосы торчком. За ним выглядывает Юлька в пижаме с единорогами. — Не знаю, вот смотрю, — говорю я, а сама глаз от машины отвести не могу.
Из «Мерседеса» вышли трое мужчин. Все в костюмах, как с картинки. У одного в руках кожаная папка. Господи, думаю, что за цирк? У нас во дворе максимум участковый заедет, когда Серёга с третьего этажа опять начнёт жену лупить.
— Галка! — голос из-за двери. — Открывай, это я!
Светка с первого этажа. Местная радиостанция — всё про всех знает. Открываю — она уже запыхалась, видно, бежала.
— Галь, это за тобой! Такие важные дядьки! Спрашивают Галину Сергеевну Воробьёву. Я говорю — она на третьем живёт. Они просят позвать. Слушай, ты чего натворила-то?
Внутри всё оборвалось. Мне сорок семь лет, четверо детей, муж работает вахтой на Севере. В последний раз я имела дело с законом, когда меняла паспорт. Кому я нужна?
— Свет, точно меня спрашивали? — Ну да! Галина Сергеевна Воробьёва, говорят, семьдесят восьмого года рождения. Это ты?
Накинула старую куртку поверх ночной рубашки. Сунула ноги в резиновые шлёпанцы — какая разница, как я выгляжу. Дети увязались за мной, я взяла Дашку на руки — она ещё годовалая, испугается без меня.
Во дворе уже собрался народ. Бабка Зина с четвёртого этажа высунулась в окно, дядя Вася из первого подъезда вышел покурить «случайно». Мужики отвернулись от машины и посмотрели на меня. Один постарше, седой, шагнул навстречу:
— Галина Сергеевна Воробьёва? Простите за ранний визит. Я Андрей Николаевич Смирнов. Мне нужно поговорить с вами... о вашем сыне.
Дашка заёрзала у меня на руках, а я стою как столб. Какой сын? У меня три дочки и Тимка.
— У меня один сын, — выдавила она из себя. — И его отец известен. Вы ошиблись.
Мужчина достал из папки фотографию: — Вашего первого сына зовут Михаил. Вы родили его в 1995 году в роддоме Нижнего Тагила. Семимесячного. Вам сказали, что младенец умер. Это неправда.
Фото выпало у меня из рук. Дашка заплакала — видно, сильно сжала его. На снимке был молодой мужчина лет тридцати. Копия моего отца — те же серые глаза, тот же упрямый подбородок, даже родинка на виске.
Села прямо на лавочку. Дети окружили, Тимка держит за плечо: — Мам, ты чего? Тебе плохо?
А я смотрю на фотографию и вижу не мужика в дорогом костюме, а тот роддом. Зелёные стены, пахнет хлоркой и ещё чем-то кислым. Боль адская, а врачиха орёт: «Тужься давай, нечего тут концерты устраивать!»
Мне было семнадцать. В нашем посёлке забеременеть в школе — это клеймо на всю жизнь. Отец напился и гонял меня по дому с ремнём. Мать пыталась прикрыть меня собой, но он ударил и её. «Позор семьи! — орал он. — Опозорила всех нас!» Соседи всё слышали — тонкие стены барака не скрывали ни моих криков, ни звука ремня, ни маминых всхлипов. Утром все отводили глаза, а тётя Маша из соседней квартиры тихонько сунула мне в руку тюбик с мазью.
А ведь всё началось так обычно, так глупо. Парня звали Женька. Красивый был, наглый. На школьной дискотеке подошёл, потом провожал. А потом... В заброшенном доме на окраине всё и случилось. Было больно, противно, а он шептал: «Не бойся, все так делают».
Когда началась задержка, я побежала к нему. А он усмехнулся: «Да ладно тебе, может, от кого-то другого? Я же не один с тобой гулял». Врал, гад. Но через неделю его семья съехала — отца перевели по работе.
На седьмом месяце пошла кровь. Мать повезла меня в райцентр на автобусе — скорой помощи в посёлке не было. Мы тряслись в автобусе четыре часа, я стонала, а мать шептала молитвы.
В больнице сразу в родильное отделение. Сутки мучилась. Когда ребёнок вышел, услышала писк — слабенький такой, как у больного котёнка. Потом тишина. Акушерка буркнула: «Не жилец твой. Семимесячный, лёгкие не раскрылись».
Даже взглянуть не дали. Сразу унесли. Три дня лежала с перевязанной грудью — молоко пришло, а кормить некого. На четвёртый день пришла заведующая отделением:
— Умер твой мальчик. Был слабеньким. Похороним в общей могиле — всё равно у вас денег нет. Документы отдадим матери.
Вернулась домой — все в посёлке уже знали. В школе пальцем показывали: «Вон та, что младенца уморила». Доучилась через силу и сбежала в город.
— Галина Сергеевна? — голос Андрея Николаевича вернул её в реальность. — С вами всё в порядке?
— Расскажите, — прошептала я. — Всё расскажите.
Он сел рядом на скамейку. Дети притихли, даже Дашка перестала хныкать.
— В том роддоме работала организованная группа. Главврач, заведующая отделением, две акушерки. Они продавали здоровых детей бездетным парам, а матерям говорили, что младенцы умерли. Особенно часто выбирали совсем молодых, безмужних, одиноких — некому было пожаловаться, некому было проверить.
У меня в горле пересохло: — А мой сын...
— Мы с женой не могли иметь детей. Обратились к знакомому врачу, он познакомил нас с этими людьми. Нам сказали, что мать-малолетка отказалась от ребёнка. Мальчик слабенький, но выходить можно. Мы заплатили большие деньги и забрали младенца из роддома. Назвали Михаилом — Мишей.
— Миша, — повторила я. Красивое имя.
— Он вырос прекрасным человеком. Окончил медицинский, стал хирургом-кардиологом. Женат, две дочери. Но месяц назад... У меня обнаружили серьёзное заболевание печени. Нужна была трансплантация. Миша решил пройти обследование как потенциальный донор. Мы никогда не говорили ему, что он приёмный. Всю жизнь скрывали. И вот генетический тест всё раскрыл. Пришлось признаться сыну в правде. Точнее, в том, что мы считали правдой — что взяли его из дома малютки, мать отказалась от него.
Тимка не выдержал: — То есть у меня есть старший брат? Настоящий брат?
Андрей Николаевич кивнул: — Михаил сейчас в машине. Он... он очень хочет вас увидеть, но боится. Не знает, как вы отреагируете. Может, у вас новая жизнь, и вы не захотите ворошить прошлое.
Я встала. Ноги подкашивались, но я шла к машине. Дети шли за мной, даже соседи подтянулись поближе. Дверца «Мерседеса» открылась.
Вышел мой отец. Нет, не отец — но так похож, что дух захватывает. Высокий, статный, в дорогом сером костюме. Часы на руке, наверное, стоят как наша квартира. Но глаза — мои глаза. Серые, грустные.
— Мама? — голос дрогнул, как у подростка.
Я шагнула к нему, и мы обнялись. Крепко, отчаянно, словно боялись, что это сон. От него пахло дорогим парфюмом, а от меня — кухней и детской присыпкой. Его плечи тряслись, костюм промок от моих слёз. Я гладила его по голове, как маленького, а он всё повторял: «Мама, мамочка». Голос срывался, руки дрожали. Вокруг стояли мои дети, соседи, а мы ревели — громко, взахлёб, и плевать было на всех вокруг.
— Прости меня, — шептал он. — Я искал тебя. Два месяца искал. Нашёл медсестру из того роддома — она перед смертью во всём призналась. Сказала, что вела тайные записи. Детективы по её наводке нашли документы — настоящие журналы родов, которые прятали...
— Миш, — я гладила его по спине, как маленького. — Мой мальчик. Ты жив. Ты жив!
Дети окружили нас. Наташка, моя старшая дочь, протянула Мише платок: — Вы правда наш брат?
Он улыбнулся сквозь слёзы: — Правда. А вы мои сёстры. И брат, — кивнул он Тимке.
— Круто! — Тимка просиял. — А покатаешь меня на машине?
Все засмеялись. Даже бабка Зина сверху крикнула: — Галка, веди всех домой! Нечего тут представление устраивать!
На кухне было тесно. Миша сидел на табуретке, которая под ним казалась детской. Я заварила крепкий чай, достала печенье — обычное, «Юбилейное». Мне стало стыдно за нашу бедность, но Миша ел и хвалил.
Рассказывал о своей жизни. О приёмных родителях: — Они любили меня как родного. Папа — инженер, мама — учительница. Дали образование, поддерживали во всём. Но я всегда чувствовал... какую-то пустоту. Будто часть меня где-то потерялась.
Показывал фотографии на телефоне. Жена Лена — красивая, ухоженная. Дочки — Аня и Полина, семь и пять лет. Получается, мои внучки.
— А мой... биологический отец? — спросил он вдруг. — Кто он? Что с ним стало?
Я вздохнула: — Женя Сомов. Мы учились в одной школе. Когда он узнал о моей беременности, его семья сразу уехала из посёлка. Больше я его не видела.
— Женя Сомов... — задумчиво повторил Миша. — Можно попробовать найти его, если хотите. У меня есть хорошие детективы.
Я покачала головой: — Не надо. Что теперь ворошить прошлое? У него своя жизнь, своя семья. Да и не нужен он мне. И тебе, думаю, тоже.
Вечером, когда дети разошлись по комнатам, мы остались вдвоём. Миша держал меня за руку: — Мам, я хочу, чтобы ты познакомилась с моими родителями. Особенно с Ларисой Павловной. Она... она всю жизнь мучается из-за того, что чужого ребёнка забрали обманом.
Было страшно, но я согласилась. Миша организовал встречу, предупредил родителей. Через неделю они приехали — интеллигентная пара, ему за семьдесят, ей под семьдесят. Встретились у нас на кухне. Лариса Павловна села напротив, руки дрожат:
— Простите нас. Мы не знали, что вам солгали. Мы думали, вы отказались. Простите, что забрали вашего мальчика.
И расплакалась — тихо, горько, закрыв лицо платком. Я встала, подошла к ней, села рядом. Обняла за плечи — худенькие, дрожащие. Она уткнулась мне в плечо, как девочка. Так мы и сидели, две матери одного сына — она, которая вырастила его, и я, которая родила. И обе любили его одинаково сильно.
— Спасибо вам, — сказала я, и мой голос предательски дрогнул. — За то, что не дали ему умереть в той больнице. За то, что выходили слабенького, недоношенного. За бессонные ночи, за первые шаги, за то, что научили его читать. За то, что водили в школу, лечили ветрянку, утешали после первой двойки. Вы дали ему то, чего я не смогла бы дать — дом, семью, образование. Я бы... — голос сорвался. — Мне было семнадцать, меня бы выгнали из дома, я бы жила где придётся, работала бы уборщицей... Что бы я могла ему дать? Нищету? Позор? А вы... вы сделали из него человека. Врача. Отца. Спасибо вам за моего сына.
Теперь у нас необычная, но счастливая семья. Две матери у одного сына, две бабушки у одних внучек. Миша приезжает каждую неделю, привозит продукты, подарки детям. Предлагал купить квартиру в хорошем районе, но я отказалась — не привыкла брать чужое. Хотя какое чужое — это же сын.
Колька вернулся с вахты через месяц после нашей первой встречи. Я боялась его реакции, но он обнял меня: — Дура ты, Галка. Надо было сразу рассказать. Я бы понял. Хорошо, что парень нашёлся.
С тех пор прошло уже полгода. Теперь они с Мишей настоящие друзья. Вместе ездят на рыбалку, возимся в гараже. Колька говорит: «Нормальный мужик твой сын. Не зазнался, хоть и богатый».
Мои девчонки влюбились в брата. Наташка с ним о медицине говорит — сама врачом хочет стать. Юлька ему рисунки показывает. А Дашка к нему на руки просится, агукает: «Ми-са, Ми-са!»
Мои внучки, Аня и Полина, подружились с Юлькой. Бегают по квартире, визжат. Лена, жена Миши, сначала морщилась от нашей тесноты, а потом расслабилась. На днях призналась: «Знаете, Галина Сергеевна, у вас тут так тепло... Не в квартире, а в отношениях. У нас дома всё правильно, красиво, а здесь — всё живое, настоящее».
А я сижу вечерами на кухне, пью чай и думаю — как устроена жизнь? Тридцать лет оплакивала мёртвого сына. Ночами снился его крик — тот самый, первый и последний. А он жил, рос, учился. Стал врачом, отцом. И нашёл меня.
Тех врачей из роддома — главврача и заведующую — осудили ещё в двухтысячных, когда схема частично раскрылась. Но наш случай тогда не раскрыли — не все документы нашли. Только сейчас, когда та медсестра перед смертью покаялась и рассказала о тайнике с настоящими журналами, правда открылась.
Вчера Миша сказал: — Мам, я открываю новую клинику. Хочу, чтобы вы обе были на открытии — ты и мама Лариса. Перережете ленточку вместе. Вы обе — мои мамы. Одна дала мне жизнь, другая — вырастила. Без каждой из вас меня бы не было.
А я плачу. От счастья плачу. Потому что мой сын жив. Потому что он нашёлся. Потому что он простил меня за то, что я не уберегла его, не отвоевала тогда.
Говорят, материнское сердце всё чувствует. Наверное, это правда. Все эти годы у меня было ощущение, что часть моей души где-то блуждает. А теперь я цельная. Потерянная часть нашлась.
И знаете что? Я больше не скрываю эту историю. Я не стыжусь. Да, это было. Да, я родила в семнадцать лет. Но я не бросила сына — его у меня украли. И он вернулся. Вернулся домой.
Иногда один стук в дверь меняет всю жизнь. Эта женщина 30 лет оплакивала сына, не зная, что он жив и ищет её. Судьба непредсказуема, но она всегда даёт второй шанс тем, кто не теряет веры.
Поддержите историю лайком, если она нашла отклик в вашем сердце.
Ещё больше жизненных историй, которые заставляют верить в лучшее:
Цените каждый день с близкими. Хорошего дня!