Сосед пришёл на следующий день сам.
- Ежели не передумали ноги отсюда уносить, то завтра спозаранку отвезу вас в город, - сказал он.
- Мы едем, - уверенно произнесла Ганя.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aAkesloH_kS7XSFk
- А где муженёк-то твой? – ухмыльнулся сосед.
- На чердаке он, - тихо ответила Ганя.
- Вот, значит, где он хоронится!
Герман, сидя в своём укрытии, осторожно выглянул на улицу, огляделся по сторонам и, убедившись, что опасности для него нет, спустился с чердака.
- Как же тебя к белым-то угораздило податься? – неодобрительно покачал головой сосед.
- Я ни о чём не жалею и от своих убеждений не отказываюсь, - ответил Герман, гордо выпрямив спину.
- Получается, не на ту сторону ты встал. Крушат ваших, крушат по всем фронтам.
- Мне известно об этом.
- Откуда ж тебе известно, коли ты с чердака своего не слазишь? – засмеялся сосед хриплым, неприятным смехом.
- Это я ему рассказываю обо всём, о чём в селе судачат, - ответила Ганя.
- Ладно, ты, баба, языком не мели, веди меня в сарай. Думаешь, я забыл, что ты мне ещё трёх курочек и петушка отдать должна?
Ганя бросила вопросительный взгляд на Германа, тот чуть качнул головой. Когда Ганя вошла в дом, отдав соседу последнюю живность, Герман сидел на кухне у окна в глубокой задумчивости.
- Сдюжим, не печалься, - погладила его по волосам Ганя. – Нам бы только до моих родных краёв добраться, а там устроимся мы…
- Да-да, устроимся, - повторил её слова муж.
- Что не так, Герман? Из-за чего ты тревожишься? Мы быстро добраться должны, слыхала я, что поезда в наши края ходят безотказно.
- Из-за соседа я тревожусь, Ганя. Нет у меня к нему доверия, опасаюсь я, как бы не выдал он нас красным.
- Так выдал бы уже давно, коли захотел.
- Кто знает, кто знает, милая, что у него на уме…
- Если боязно тебе, Герман, может, не поедем мы с ним?
- Нет, едем. Оставаться здесь ещё опаснее, назад пути у нас нет.
В это время со стороны улицы раздалась песня красноармейцев, которые шли строем мимо дома Зябликовых. Герман ринулся к окну.
- Уходят, - сказал он. – Нам бы завтра только из села выбраться.
- Дядя Петя сказал, что дозорные у них стоят на дороге у села, - вспомнила слова соседа Ганя.
- Знаю… - ударил кулаком по стене Герман.
- Знаешь? – удивилась она. – Я тебе об этом не говорила.
- Ползал я ночью на разведку, - после долгой паузы ответил Герман.
- Ой! – закрыла рот рукой Ганя. – Что же ты творишь-то, Герман? Это могло быть очень опасно! А если бы тебя увидели?
- Вот им! – показал Герман «дулю». – Если бы ты знала, сколько я таких вылазок сделал!
- Герман… - бросилась в его объятия Ганя. – Пообещай мне, что ты больше не возьмёшься за старое!
- За старое?
- Да, пообещай, что ты больше не оставишь нас с Алёшей. Пообещай, что больше не пойдёшь воевать!
Герман молчал, нахмурив брови.
- Герман, ты что удумал? – стала трясти его за плечи жена.
- Ай! – поморщился от боли Герман и схватился за плечо.
- До сих пор болит, родненький мой? – Ганя принялась покрывать лицо мужа поцелуями.
- Да, болит иногда… - не стал отнекиваться муж.
- Ох, Герман, знал бы ты, что я пережила, когда выхаживала тебя! Знал бы ты, сколько бессонных ночей я провела у твоей постели, сколько слёз пролила.
- Знаю, я всё знаю… - прошептал Герман и подхватил жену на руки. – Только тебе я обязан жизнью.
Герман и Ганя впервые за долгое время забыли об осторожности, не в силах оторваться друг от друга.
- Герман, что же мы творим? – первой опомнилась Ганя. – А если кто-нибудь в дом придёт и тебя увидит?
- Ты права, нужно немного подождать. Совсем скоро нам не придётся ни от кого прятаться. Совсем скоро... - сказал Герман, быстро поднялся с кровати, оделся и полез на чердак.
Буквально через несколько минут пришла односельчанка, вошла она так тихо, что Ганя даже не услышала.
- Ганя, ты меня молочком не выручишь? – спросила она, а Ганя вздрогнула от неожиданности. – Моя-то коровка прихворнула что-то…
- Нет у меня молока, - ответила Ганя и вспомнила, что молоко они не пили без малого месяц – с тех пор, как сосед забрал их корову.
- Ой, у тебя ж коровка хорошая была, много молочка давала. Что, тоже прихворнула?
- Да-да, прихворнула, - ответила Ганя, желая, чтобы соседка поскорее ушла.
- Поди, сглазил кто-то наших коровок, много у нас в селе завистливого люда! Так и глядят, кому бы подлость сделать!
Похоже, соседка не собиралась уходить и хотела продолжить свою болтовню, но в это время проснулся и заплакал Алёша.
- Мне сына покормить нужно, - сказала Ганя, после чего, к её облегчению, соседка ушла.
Вот только кормить Лёшу матери было нечем, молоко у неё пропало окончательно. Всё, что было в их доме из съестного – лепёшки. Но не кормить же пятимесячного ребёнка лепёшками.
Гане ничего не оставалось делать, как вновь пойти к дяде Пете на поклон.
- Нет у меня молока, - резко сказал он.
- Я не для себя, для ребёнка прошу, - взмолилась Ганя.
- Ты оглохла что ли, глупая баба? Говорю же: нет у меня молока, только что Маруська Сидорова приходила, продал я ей всё, что лишнее было.
- Сынок мой плачет, а мне даже покормить его нечем, - не смогла сдержать слёз Ганя.
- Ты мне тут сырость не разводи, на жалость не дави! Нет у меня молока! Походи по дворам, попроси, может, даст кто.
- Кто же мне даст? Без денег никто не даст, а платить мне нечем.
- Уходи! – рявкнул сосед, указывая пальцем на дверь.
Ганя молча вышла из дома, она боялась злить соседа, боялась, что он может рассказать про Германа, тем более, сам Герман дяде Пете явно не доверял.
Ганя отправилась по дворам, но все отказывались давать ей молоко просто так, назначая за крынку молока определённую цену.
- Тётя Катя, - обратилась Ганя к одной односельчанке, дочка которой была невестой на выданье. – Вашей Насте ведь замуж скоро, есть ли у неё хорошее приданое?
- Да откуда у нас приданому взяться? – махнула рукой женщина. – Мы семерых своих дочек замуж отдали, на последнюю, Маруську, приданое едва наскребли, а на Настьку уж совсем ничего не осталось.
- У меня подушки добротные есть.
- И что? Платить мне тебе за них нечем.
- Я денег за них не прошу. Крынку молока мне за них дайте и яичек десятка два.
- Видать, подушки твои совсем негодные, раз ты за них так мало просишь, - махнула рукой женщина.
- Идёмте со мной в дом, взгляните на них.
- Что это ты решила добро своё раздать? – с недоверием посмотрела на Ганю женщина. – На кой тебе яички и молочко понадобились, у тебя же своё хозяйство хорошее имеется?
- Приболела моя коровка, - соврала Ганя. – Да и курочки что-то плохо стали нестись.
- В курочках ли дело? Может, петухов твоих пора в суп отправлять?
- Может, и петухов…
- Ну, идём, гляну я на твои подушки.
Когда Ганя с односельчанкой вошли во двор, Герман был в комнате, он качал на руках сынишку, пытаясь его успокоить. Отец так старательно качал Алёшу, что только в последний момент заметил, что Ганя идёт к дому не одна. Быстро положив плачущего малыша в зыбку, Герман ловко и быстро поднялся на чердак.
- Ох, что ж дитё-то у тебя так надрывается? – покачала головой женщина, едва переступив порог дома.
- Чувствует он, что мамка из дому ушла, вот и надрывается, - ответила Ганя.
- А куда ж твой муженёк подевался? Что-то давненько его не видать.
- Вернётся он скоро… - растерялась Ганя и, чтобы скрыть свою растерянность, взяла Лёшу на руки и принялась его качать.
- Воюет, небось? – продолжала любопытствовать соседка.
- Да…
- А за кого хоть воюет-то?
- За красноармейцев, - ответила Ганя. Говорить правду было смерти подобно.
- Ну, показывай свои подушки.
- Так вот же они, - указала Ганя рукой на две подушки, стоящие на кровати.
- Ох, хорошие! Ох, добротные! – запричитала односельчанка, основательно помяв подушки руками. – А наволочки-то какие красивые! Сама вышивала?
- Да, сама.
- Ну, молодец! Ну, мастерица! Беру! Вот Настьке моей, бездельнице, радость какая привалила! Да с таким приданым отдавать её надо за командира какого-нибудь, не меньше.
- Идёмте, - Ганя подхватила одну подушку, женщина последовала её примеру и взяла вторую.
- Неужто ты мне и впрямь такое добро отдаёшь? – всё ещё не верила женщина, когда они вышли из дома.
- Мы же сговорились с вами, - с грустью ответила Ганя. Подушек ей было не жаль, ей было жаль отдавать наволочки, которые она вышивала к свадьбе с Германом.
Односельчанка была так довольна, что дала яичек чуть больше, чем просила Ганя.
Вернувшись домой, Ганя первым делом накормила молоком Алёшу, который продолжал громко плакать. Наевшись, малыш сразу затих и безмятежно уснул.
Потом Ганя сварила все яйца, что дала ей соседка.
- Кушай, - сказала она Герману, положив перед ним три яйца.
- А себе ты почему опять взяла меньше? Нет, так не пойдёт!
- Я не голодна, Герман.
- Ты исхудала, милая моя, - с жалостью посмотрел на неё муж.
- Я стала некрасивая? – тихо спросила Ганя.
- Красивее тебя нет никого на свете! – ответил Герман, с любовью глядя на жену. – Если бы я мог пойти на поле, я нарвал бы тебе целую охапку цветов!
- Не ходи туда, Герман, тебя могу увидеть, - на лице Гани появился испуг.
- Успею я тебе ещё цветов нарвать, - улыбнулся Герман. – У нас с тобой ещё вся жизнь впереди. Счастливая жизнь! Осталось совсем немного и нам больше не придётся ни от кого прятаться…
- Поскорее бы уехать отсюда, - прошептала Ганя, глядя куда-то вдаль. Чувство тревоги охватывало её всё больше и больше, но она не стала делиться нехорошими предчувствиями с мужем.