Русский народ – вечный теплоноситель
Андрей выходил из сухой голодовки три недели и полностью восстановился. Марья навещала его каждый день и не могла нарадоваться успехам дорогого ей человека.
Она являлась к нему лечить его собой, как прописал врач, но и себя тоже – Андреем. Потому что непрерывно думала о Романове, а Огнев отвлекал её.
Её страшило, что она может столкнуться где-нибудь в коридоре с "этим гадом", поэтому никуда, кроме клиники и своей конуры, носа не показывала. Ещё хуже было бы, если б Романов вдруг объявился на пороге её однушки! Она точно забыла бы все обиды, а это неправильно. Однако царь-батюшка о Марьюшке начисто забыл.
После излечения Андрей взял долгосрочный отпуск на обеих своих работах и посвятил всё время Марье. Они два месяца перемещались то на его таёжную заимку, то на её океанский остров, то на правительственные дачи, разбросанные по миру, и всюду совершали долгие пешие прогулки по райским уголкам родной планеты.
Взахлёб общались на самые разные темы, обсуждали детали будущего России, танцевали, летали, дурачились, пели, ели-пили, обнимались, дарили друг другу вселенную, звёзды и луну, встречали рассветы и закаты, слушали птичьи хоралы и даже дирижировали ими, любовались зверьём и расспрашивали его о житухе.
– Андрюш, ты в курсе, что население наше даже близко не готово к преображению? – затеяла она однажды болезненный разговор.
– Развей тему.
– Может, я сделала поспешный вывод, но вот Аркадий мне убедительно доказал, что делать добро надо с оглядкой. Типа, подставлять плечо лучше, прочитав мораль, а не делом. Мол, утопающие, заблудившиеся, оступившиеся сами виноваты, вот пусть и выкарабкиваются, как хотят. Иначе сядут на голову помогальщику, а урок так и не извлекут.
– Да, эта позиция распространена среди умствующей интеллигенции. А застрельщиками двойственности всегда были учёные, но не крупные и штучные, а мелочь околонаучная. Эта прослойка во все времена была главной вероотступницей, что поделать! Веровала в Бога половинчато. Кто-то, мол, там на небесах есть, но может, и нет.
– Аркадий же не такой.
– Он тусуется среди таких и нахватался лишнего.
– Надо бы плотнее заняться этой прослойкой. Натрави на них меня, Андрюш. Какой-нибудь онтологический конгресс созови.
– Ты их размажешь. Лучше уж я сам. Хочу тебя успокоить: простой народ как кидался на помощь без лишних слов, так делает это по сей день. Хороший и душевный у нас народ! Жалостливый. На себя посмотри: ты типичный его представитель. Жили-были дед и баба, и была у них курочка, в смысле, внучка Марьюшка. Это про тебя...
– Боже, Андрей, так тепло на душе стало! Наш народ – вечный теплоноситель и греет одним упоминанием о нём! И как же это здорово, что мы с тобой – плоть от плоти его.
Они загорели, посвежели, набрались сил и наполнились радостью бытия. Лето подходило к концу, в воздухе уже ощущалось что-то тонкое, печальное и хрустальное. От напитанности красотой мира ломило в груди.
Им нравилось встать на зорьке на какой-нибудь пригорок, рука в руке и, не шевелясь, ощутить себя клетками единого вселенского организма с общей кровеносной системой. Не сговариваясь, взмывали в небо и неслись куда глаза глядят со свистом в ушах или красиво планировали над водой и сушей, над городками и деревнями, стараясь не врезаться в стаю птиц. Или в тёмную тучку, чтобы не утяжелиться и не упасть дождём на чей-то огород.
По ночам Андрей с трудом уламывал Марью на «разочек». Она тяжко вздыхала: «Но ведь грех же! По мне же потом бревном шандарахнет». Он звонил своим юристам, и те отчитывались: с Элей улажено, развод прошёл как по маслу, а вот с Романовым – затормозился. Царь то занят, то в отъезде, то не может их принять.
– Ладно уж, – говорила Марья Андрею, – Романов выставил меня паршивой собакой? Ну так какой с собаки спрос?
В начале сентября Андрик прислал отцу сообщение: срочно нужна его помощь. Огнев предложил сыну изложить ему ситуацию устно или письменно, но тот замялся и сказал, что надо разбираться на месте. Андрей спросил Марью:
– Наш с тобой сынок взывает о помощи. Что делать?
– И ты ещё раздумываешь?
– А если это хитрость Романова?
– Андрик на нашей стороне. Он бы не поддался на царскую уловку. Так что, милый, отправляйся.
– Вместе! Я тебя на островке, затерянном в океане, одну не оставлю.
– Я к островному одиночеству привычна! Если что, тэпнусь в твою резиденцию.
– Никаких!
– Андрюш, объясняю. Мне возвращаться туда, где повсеместно царит он, – невозможно! Неужели ты не понимаешь, что мне уже нет места в Москве? – чуть не плача закричала она. – Он меня выдавил, вычеркнул, выпилил из того мира. Там всё заполнено Романовым! Мне там не рады. Никто и никогда не защищал меня от его несправедливости, кроме тебя. Прикажешь до скончания веков сидеть в четырёх стенах? Нетушки! Лучше уж буду жить тут на просторе. Всё, что мне надо, я материализую из воздуха. Хоть режь, а я туда не вернусь.
И Андрей смирился:
– Этот остров я окутал силовыми полями, никто даже со спутника его не обнаружит. Скоро пришлю сюда мой личный вертолёт, он сбросит контейнеры с оборудованием, одеждой, съестными припасами и водой. Пилоты – проверенные ребята, я сам их набрал и обучил. Они смонтируют агрегаты. Охранять тебя до моего возвращения оставлю Пахомыча. Это мой земляк, многодетный старовер. Мастеровитый мужик, добрейшая душа.
– Я и сама справлюсь, не белоручка. Если обстоятельства вынудят тебя застрять, не переживай: я легко переношу одиночество. Для меня теперь главный фактор беспокойства – сам знаешь кто. А тут этого раздражителя не будет. Здесь я и доживу свой век.
– Сильно же Романов уязвил тебя, родная… Всё ж давай без фанатизма. Обида уляжется, ты успокоишься. Дети ведь по тебе скучают.
– Да брось, им пофиг на меня. Я нужна только тебе. Больше никому. Перемещайся уже, тебя ждут. А Пахомыча разлучать с его семьёй не надо! Забирай его, умоляю.
Они обнялись, и Марья осталась одна.
Этот миниатюрный, кукольный островок был оборудован когда-то не то голливудским актёром, не то поп-шмоп певцом, причём по высшему классу. И хотя агрессивная тропическая зелень заплела все вертикальные поверхности, включая стены и крыши, но внутри жилого здания было просторно, чисто и технологично.
В полупрозрачный потолок на Марью смотрело извечной синью и пухлыми облаками небо. Заглядывали любопытные мелкие зверушки, с которыми Марья тут же наладила диалог.
Они показали ей ручьи с питьевой водой, кустарники со съедобными ягодами, рощи плодовых деревьев, опасные места обитания ядовитых змей, угодья непуганых пум и многое другое.
Марья немедленно завязала знакомство с местными дельфинами и акулами, а те подтянули к островку китов, и вскоре она устроила первую регату, а за ней и вторую, и все последующие.
Киты мчались по океану на всех парах, она перепрыгивала с туши на тушу и топала по ним босиком, щекоча своими пятками спины океанских гигантов. Марья привязалась к этим добрым созданиям, а они полюбили её, невероятную выдумщицу на забавы и приключения.
Дни бежали за днями, Марья потеряла им счёт и стала забывать о том, что где-то там есть огромный, шумный человеческий мир. Здесь она была лишена общения, но чувствовала себя отлично.
Страх перед Романовым прошёл, обида улетучилась. Но возвращаться туда, где ей было так плохо и где её никто не ждал, она не хотела. Даже Андрюша её подзабыл. «Видимо, Эля взяла его в оборот, и они снова вместе. Что ж, совет да любовь. А мне и так нормуль».
Марья расчистила несколько участков и засадила их овощами, семена которых предусмотрительно скинул вертолёт. Полола грядки, поливала, укрывала от палящего зноя широкими пальмовыми листьями. А потом наслаждалась салатами.
Приманила капустой стадце коз и приручила их. Тем самым обеспечила себя молоком. На острове было изобилие растительной еды, Марья к ней привыкла, и мяса ей уже не хотелось.
Она не считала дни, а смены календарных сезонов как таковой здесь не происходило. Тут поселилось вечное лето, как и полагается быть в тропическом раю.
Сколько времени прошло, она не знала. Вечно восемнадцатилетнюю Марью не заботили такие печальки, как старение, болезни, угасание. Её телефон давно разрядился, а запустить генератор и активировать солнечные батареи она не умела, как ни пыталась.
Марья постоянно разговаривала сама с собой, чтобы не забыть родную речь. Ей нравилось болтать с животными. Более того, она научилась читать послания деревьев и даже камней с их спящим сознанием, что до невозможности расширило когнитивные горизонты.
Она влезла в страшные тайны мироздания, о которых никто на земле, кроме неё, понятия не имел. Марья часами сидела на валунах и отлавливала в тягучих, хаотичных потоках образов нужную ей информацию о лемурийцах, атлантах и ещё более ранних расах. Иногда попадались связные и смачные куски историй, похлеще писательских романов и повестей.
И там, в тех стародавних эонах, когда живые существа были ростом едва не до облаков и представляли собой сильно разреженные, полупрозрачные фигуры, всё было то же самое: и любовь, и кровь, и обиды, и боль, и страсти-мордасти, и битвы мужчин за женщин и наоборот, и ревность, и безумные услады.
Марья долго спала, порой по двенадцать часов. Она видела сны потрясающей красоты, шастала в них по самым разным мирам и отчаянно наслаждалась. «Боже, – шептала она, проснувшись, – я так благодарна Тебе за рай, в который Ты меня, недостойную, поселил! Силовые поля Андрея работают. Я счастлива».
А пэпэ появился на своём рабочем месте неузнаваемым. Его подчинённые не поверили своим глазам: уходил безжизненным, вернулся помолодевшим, пахнущим ширями и далями, овеянный романтикой. Люди по стеночкам крались, чтобы прошмыгнуть мимо Андрея Андреевича и глянуть на него хоть одним глазком.
Молодые сотрудницы по-новой влюбились в писаного красавца премьера-патриарха, вновь ставшего холостяком, и то и дело насылали на него мошкару амурных мыслей.
Он разрулил сложную ситуацию, вызвавшую переполох в высших эшелонах промышленников, соединил разорванные цепочки, сурово отчитал виновных, поощрил героев. Вместе со своим заместителем Андриком и четырьмя его советниками детально проработал историю конфликта от и до.
Промышленники накрыли шикарную поляну и пригласили отметить благополучное разрешение дела Огнева с командой. В ресторан пэпэ идти отказался, тогда застолье переместилось в его кабинет в урезанном виде. Мужчины выпили и хорошо закусили.
Министр без портфеля Васечкин, бывший однокурсник Романова, не утерпел и попросил Огнева рассказать о самом первом его деле. Тот хмыкнул:
– Уж и не припомню.
– Так я помню, Андрей Андреевич! – воскликнул Васечкин, влив в себя бокал красного.
– Ну так озвучь. Мне самому интересно.
– Что ж, товарищи, в ещё докатастрофные времена часто случалось, что индустрия стопорила свой ход из-за сволочизма чиновников-распильщиков. Был такой Евразиатский фонд, типичный шуршатель бумажками, напичканный распильщиками, который через подчинённый ему Евразиатский банк выделял деньги на строительство русскоязычных школ в сопредельных странах. В тот раз школу возвели, но субподрядчики, которые непосредственно клали кирпич и отделывали помещения, плату за свои труды не получили. Деньги были разворованы по цепочке и до конечных получателей не дошли. Фонд валил вину на банк, а банк божился, что отослал всё до копейки подрядчику, вот только не тому, кому надо, а другому – названия были похожи, разница – в одну букву.. А тот внаглую отказался вернуть свалившуюся сумму, потому она уже перекочевала в кошельки рвачей.
– Во дела! – воскликнул кто-то.
– Андрей Андреевич, совсем молодой тогда премьер, приехал в фонд, затребовал все документы, сразу же обнаружил недостающие финансовые звенья, пригласил ответственных людей, нашёл больные мозоли у каждого из фигурантов и грамотно на них нажал. И вытряс из воров все до копейки. После жёсткого предметного разговора деньги были чудесным образом найдены и поступили на счета субподрядчиков.
– Но это же было очень рискованно: казнокрады тогда оплели паутиной всю страну и легко могли ликвидировать того, кто эту паутину тронул, – встрял кто-то.
– Да, так и было. Но Андрей Андреевич предусмотрел это. Он в мягкой форме предложил уличённым ворам половину награбленного за десятилетия вернуть в казну, написать заявление об уходе и как можно быстрее уехать с семьями из России. И тогда они избегнут уголовной ответственности. Дал им неделю и слово премьера. И те подчинились. Говорят, ты, владыко, применил гипноз?
Андрей приподнял бровь и ничего не ответил. Эта тема для него была табуированной.
Васечкин продолжил:
– Наш премьер рассуждал здраво: ну посадит он воров, и что это даст? Придётся за счёт народа содержать в тюрьме расхитителей и взращивать ненависть к стране у их потомств? Нерационально и затратно. Пусть поделятся наворованным и мотают в Лондон, где у них давно прикуплена недвижимость. Воздух в нашей стране станет чище, а воры ещё и будут благодарны за спасение своих шкур и не станут вредить стране. А за пределами её пусть творят что хотят. Таким способом господин премьер выдавил из России абсолютно всю сгнившую индустриально-финансовую элитку. Знал что делал. Позже это стало ясно всем и каждому.
Андрей уже собрался выпроводить гоп-компанию, как в его кабинет пожаловал Романов. Подвыпившие промышленники стушевались. Почтительно поздоровались с царём и откланялись.
Романов, окинув взглядом богато накрытый стол, засмеялся:
– Ну что ж, дружище, есть и выпивка, и закуска, не пропадать же добру. Сейчас придёт санитарный врач, проверит еду на безопасность, и мы попируем. Ты, я слышал, хорошо поработал на благо страны. Надо бы обмыть.
После визита эксперта, удостоверившего первых лиц страны в безопасности блюд, эти лица остались вдвоём, и, как в старые добрые времена, напились. Сняли пиджаки, открыли фрамуги для притока свежего воздуха, и разговорились.
Царь рассказал премьеру, что посадил лучших педагогов и писателей страны сочинять новую воспитательную систему для будущих особо сложных и деструктивных детей. Уже начались апробации. Проект рассчитан на три года. Программу надо сделать идеальной: многозадачной, с гибкими модулями, чтобы можно было их комбинировать и взаимозаменять.
В детсадах останутся работать женщины, а в школах надо довести популяцию педагогов мужского пола до девяноста пяти процентов. В вузах – то же соотношение. Женщинам справиться с оторвами будет невозможно.
Огнев погрузился в изучение царских выкладок. Сделал ряд замечаний и пометок. Они снова выпили. Наконец, Романов небрежно бросил:
– Марья где?
– В тихом месте.
– Пусть там и сидит. Согласись, мы оба от неё нечеловечески устали. Лично у меня эта негодяйка уже вот где! Из нашего треугольника я решил выбросить именно её. Поразмышлял и понял: ты, Андрюшка, для меня гораздо ценнее, чем она. Давно надо было её за борт. Сейчас, без неё, сердце радуется! Райское умиротворение.
Столь тотальное обесценивание царём Марьи подействовало на Андрея удручающе. Он замычал. Романов зорко на него взглянул. Пэпэ развезло – отвык от спиртного.
– Так ты согласен со мной, владыко? – спросил Романов.
– С чем конкретно?
– С тем, что Марью надо – за борт.
– М-м-м.
– Я специально разыграл сцену ревности, наговорил ей кучу оскорблений, чтобы отлепить её от себя. И она купилась. Скажи мне, как она отреагировала?
– Ты ей опротивел и весь мир в придачу тоже. Она не хочет возвращаться.
– Чудненько! Сработало! Пусть теперь сидит в природной тюрьме и дуется на весь мир, как мышь на крупу. А мы тут заживём!!!
Романов потёр руки и снова разлил. Огнев выпил, накрыл ладонью свой бокал и сказал заплетающимся языком:
– Мы оба сейчас – последние гады! Это же так подло! Я в этом не участвую. Марья теперь – единолично моя.
Романова аж подбросило.
– Да ты же из-за неё чуть копыта не отбросил!
– Не из-за неё, – Огнев глубокомысленно поднял палец, – а без неё! Ты перекрыл доступ к ней. И моя жизнь потеряла смысл. А Марья, между прочим, меня не раз из могилы вытаскивала.
– Ну ты и упёртый перец, Андрейка. Из-за неё мы с тобой были в контрах. А нам надо консолидироваться. Тогда мы сможем перевоспитать миллиарды новых детей и предотвратим Армагеддон с Антихристом вместе взятые. И тем самым облегчим Спасителю и его войску операцию по окончательной зачистке нашего мира от тёмной силы и обоживанию человечества. У нас вселенские задачи, а мы цапаемся из-за бабёнки. Подумай, Андрюшка. Ну так где ты её оставил?
– Этого никто не узнает.
– Вот и ладно. Ты, главное, сам туда не возвращайся. Ей там сытно? Тепло? Носится по водам с китами? Большего ей и не надо! А мы должны от этой мучительницы восстановиться и засучить рукава. Ты нужен России. А эта безбашенная юродивая только всё портит.
– Так она же ради России столько сделала и готова и дальше.
– Её заслуги остались в прошлом. А мы смотрим в будущее.
– А что же Зуши?
– С ним всё согласовано. Он понял, что Марьина красота сыграла с нами злую шутку. Все мысли наши были только о том, как бы её отструктурировать, а не о работе.
– Согласовано – это как?
– Сказал: решайте сами.
– Значит, небеса переложили ответственность на нас, Свят Владимирович. И ты, чувствую, затеял какую-то новую игру. Судя по всему, довольно мутную. Забыл, что ли: сокрушить мировое зло вряд ли получится, если сперва не победить его филиал в себе. А то, что ты предлагаешь, не есть добро.
– Ну давай, тащи Марью сюда! И между нами снова вспыхнет вражда и начнутся нудные, изматывающие тёрки! Вспомни: мы что только ни придумывали: и я самоустранялся, и она, и по очереди её юзали, и ты в кювет слетал, а недавно чуть дуба не дал, – ну ничего не помогло! Ни ты, ни я не можем побороть страсть к ней. А она не может отказать кому-то из нас. Безысходная ситуация. Значит, надо устранить источник твоих и моих мук.
– Ладно, устранили. Каковы твои дальнейшие действия, царь-государь?
– А твои?
– Я первый спросил.
– Мои-то? Присмотрю себе нормальную женщину.
– Присмотрел. А дальше?
– Возьму в жёны.
– Значит, ты допускаешь вариант жизни без Марьи?
– Вполне.
– Ну а я не допускаю. И хочу только её. Тогда прямо сейчас дай ей развод, чтобы я смог спокойно на ней жениться.
– Э, нет! Так не пойдёт.
– Почему?
– Потому что если она будет с тобой и я буду видеть её на совместных мероприятиях, то снова начну сохнуть по ней. Слишком много воспоминаний.
– Она не будет посещать мероприятия.
– Но я-то буду знать, что она с тобой!
– Как-то тупо. Ты готов жить с другой. Минуту назад так сказал. Или не готов?
– Готов. Но она должна быть ничьей, понятно? Ни моей, ни твоей! Её не должно быть близко. Её местоположение должно быть – вне досягаемости. В зоне отчуждения. Чтобы духу её рядом не было.
– А ничего, что у вас дети, и она по ним может скучать?
– Да прямо!
– В общем, я делаю вывод, Свят Владимирович, что ты Марью не любишь и в грош не ставишь. А я её люблю и ценю. Отдай её мне.
Романов глубоко задумался. Хмель из него враз вылетел.
– Забирай. Дарю.
Огнев встал и неожиданно твёрдой походкой направился к своему столу. Открыл электронным ключом верхний ящик и достал лежавшую сверху бумагу. Это был заполненный бланк на меловой бумаге с царскими вензелями – без даты, подписи и печати – о разводе его величества с её величеством. Огнев положил документ перед царём, подал ему ручку с золотым пером и попросил поставить подпись и личную печать.
Романов был поражён. Огнев его обскакал.
– Ну до чего ж ты, пэпэ, продуманный, чертяка!
Царь долго смотрел на это произведение типографского искусства. Внезапно вспомнил, как они танцевали с Марьей на лунной дорожке. И поцелуй под фатой. Полёты с ней. Сколько было волшебства близ неё! Огромные шелестящие крылья за его спиной вырастали только рядом с ней. Она отрывала его от земли, не прикладывая к этому усилий. А он своей богинечке кости ломал.
Глаза царя налились слезами. Он отвернулся. Пэпэ сел, чтобы не нависать. Ожидание длилось и длилось.
– Не вздумай меня гипнотизировать, Андрюха. Этот номер не пройдёт. Я сам должен созреть.
– «Забирай, дарю», – твои слова.
– Пообещай, что больше я её не увижу. Прячь её от меня.
– Она сама боится встречи с тобой. Я буду её навещать в свободное время.
– Вот-вот.
– Здесь распишись, твоё величество.
И Огнев, понимая деликатность момента, вежливо ткнул карандашом в нужное место на бумаге и отошёл.
– Налей мне. Хряпну, чтобы сподручнее было.
– Прости, твоё величество, но лучше уж твёрдой рукой. А то может дрогнуть или вино прольётся на бланк.
– Ты мне пыточную устроил!
– Не понял. Хочешь, чтобы я работал на тебя, как подорванный? Я готов. Для этого мне нужна Марья. И она больше не попадётся тебе на глаза. Гарантирую. Ставь подпись.
– Блин, Огнев. Ты меня подловил. Я ляпнул, не подумал.
– Любишь её?
– Не то слово. Головой бьюсь о стены каждую ночь! Чтобы боль душевную заглушить. Скоро совсем дебилом стану.
Андрей еле сдержал слёзы. Романов сидел, ссутулившись, совершенно потерянный. Ему было плохо. Так плохо, что стрелял негативом, как дротиками, во все стороны.
– Что же нам делать, Свят Владимирович? Но ведь ты уже другую женщину себе присмотрел.
– Да никого я не присмотрел. Подобной в природе не существует. Только в сказке разве что. А Марья уже никогда не захочет быть со мной. Я перегнул. Она проявила милосердие к тяжелобольному, а я её грязно обвинил. Но это была просто ревность и вседозволенность… Испанский стыд! Как же низко я пал, Андрей Андреевич. Любимушку отшил без повода!
Огнев стал теребить свои волосы, вскочил, пробежался из угла в угол кабинета и сел на край стола напротив Романова. Царь не поднимал на него глаз, опасаясь гипноза.
Андрей, наконец, сдулся и как-то враз потускнел. Расстроенно констатировал:
– Значит, снова сам не гам и другому не дам?
– Она вернётся ко мне.
– Это вряд ли.
– Ты её спрятал! А это подсудное дело, владыко.
– А не ты ли её выгнал, как паршивую собаку? Сам слова такие подобрал!
– А ты оперативненько ей передал!
– Я борюсь за своё счастье законными способами.
– Ну так слушай, Андрюш. Когда ты начал голодать, я решил сплавить её куда подальше, чтобы устранить причину твоих страданий. Наговорил ей злых слов, чтобы она ушла в закат, в смысле, в свой скальный монастырь. Я же о тебе пёкся! Между тобой и ею я выбрал тебя по степени полезности государству.
– Ценой её слёз. Ты её за человека не считаешь.
– Она, как ящерица, вывернется и хвост оторванный восстановит. А если бы ты погиб? Тогда бы все наши планы рухнули.
– Ну так я почему умирал? Из-за невозможности видеться с ней!
– Блин, замкнутый круг, – сокрушённо сказали оба хором.
Огнев пожевал губами, поиграл желваками и начал терпеливо растолковывать:
– Государь! Этот круг можешь разорвать только ты. Сам сказал, что она тебе больше неинтересна. Что мучились вместе. А нам с ней – легко и радостно. Ну прояви же высшую мудрость.
– А она тебе что, без печати на бумажке не давала?
Огнев нарезавший круги по кабинету, споткнулся.
– Сам не хочу, чтобы она снова была наказана за прелюбодеяние. Как и я.
– Ага. Значит, жёнушка хранит мне верность! Ну и как мне её отдать? Самому нужна! У нас с Марьей всё было звонко, пока ты не влез со своей голодовкой! И она с катушек слетела: побежала среди ночи Андрюшеньку спасать.
– Да ёжки ж поварёшки, Свят Владимирович! Семь пятниц на неделе!
И такое беспросветное отчаяние нарисовалась на лице премьер-патриарха, такая гримаса боли исказила красивые черты, что Романов не выдержал.
– Ну ладно, Огнев. Вот тебе мой царский подарок. Пользуйся моей добротой.
И поставил жирную подпись на свидетельстве о расторжении своего с Марьей Ивановной Романовой брака. Достал из кармана коробочку с печатью, развинтил её, подышал, приложил.
– Совет да любовь. А я пойду биться головой.
Огнев догнал царя у порога, протянул руку, тот её пожал. У обоих тряслись губы, оба прятали мокрые глаза.
– Спаси тебя Господь, Свят Владимирович.
– Свадьбу только не закатывай. Не приду.
– Обойдёмся ужином при свечах.
– Где прячешь её?
– Так я и сказал!
– Тогда помни: аннулировать твой с Марьей брак – моё любимое развлечение. Ну, будь!
И царь ушёл тяжёлым шагом к себе в кабинет. Там закрылся на ключ, упал на диван и облился скупыми мужскими слезами.
Продолжение Глава 148.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская