Я стояла на пороге собственной квартиры и не верила своим глазам. Чемоданы, сумки, пакеты с едой — всё это громоздилось в прихожей, словно на вокзале. Звон посуды с кухни, детский смех из комнаты. Чужие голоса.
— Мариночка, ты уже вернулась? — свекровь выглянула из кухни с таким видом, будто это она здесь хозяйка. — А мы тут устраиваемся помаленьку.
Я сбросила туфли, машинально повесила плащ и прошла на кухню. Какая-то незнакомая женщина хозяйничала у моей плиты, помешивая что-то в моей кастрюле моей ложкой.
— Ой, а вот и Мариночка! — радостно воскликнула она. — А я Люда, Петина двоюродная сестра из Воронежа! Помнишь, он рассказывал?
Не помнила я никакой Люды. Как и двух подростков, с топотом пробежавших мимо меня по коридору. Как и седого мужчину, расположившегося с ноутбуком за нашим обеденным столом.
— Валентина Петровна, — я повернулась к свекрови, чувствуя, как пересыхает во рту, — что происходит?
— Ой, Мариша, не делай такое лицо, — отмахнулась она. — Родня Петина приехала, двоюродная сестра с мужем и детьми. В Москву на обследование, в клинику. Им же где-то жить надо? Гостиницы сейчас — разоришься! Поживут у вас, недельку всего-то.
Я обвела взглядом захваченную кухню. Чужие продукты на полках холодильника. Чей-то фартук на спинке стула. Мои любимые чашки в руках незнакомцев.
— А... Петя знает?
— Ну конечно! — свекровь улыбнулась снисходительно. — Он сам предложил, когда я позвонила. Скоро придёт с работы.
Я кивнула и вышла из кухни. В нашей спальне стояли раскрытые чемоданы, кровать была завалена одеждой. В ванной — чужие полотенца, чужая косметика.
Петя вернулся через час. Увидев моё лицо, виновато улыбнулся и пожал плечами:
— Мариш, ну мама позвонила... Всего на неделю, они же родня как-никак.
Я молча смотрела на него и не узнавала. Мой муж только что разрешил чужим людям занять наш дом. Нашу личную крепость. Без единого слова мне.
— Эта квартира слишком хороша, чтобы быть только твоей, — негромко произнесла свекровь, проходя мимо. — Хорошо, что ты такая понимающая, Мариночка.
Я почувствовала, как что-то внутри меня сжимается в тугой комок. Комок обиды, унижения и бессилия.
Невидимка на собственной кухне
Третий день пошёл, как наша двушка превратилась в проходной двор. Я проснулась в зале на диване, который теперь стал моей постелью. Спина ныла, голова гудела от недосыпа — дети Люды засиживались допоздна, громко смеясь над видео в телефонах.
На кухне уже гремели кастрюли. Я поднялась, натянула халат и пошла варить кофе. На плите стояла огромная кастрюля.
— Доброе утро, труженица! — свекровь сидела за столом с чашкой чая. — А мы уж думали, ты до обеда проспишь.
Было семь утра. В выходной день.
— Доброе, — я потянулась к турке.
— Мариш, ты бы борщ сварила, а? — Люда выглянула из ванной с полотенцем на голове. — Петя говорил, ты вкусно готовишь.
Я сжала зубы. Конечно, Петя. Который уже второй день задерживается на работе, чтобы не участвовать в этом кошмаре.
К обеду я нарезала овощи, сварила мясо и борщ действительно получился наваристым. Дети наелись до отвала, Людин муж Игорь попросил добавки.
— Вот видишь, — громко заметила свекровь, — когда захочешь, можешь и хозяйкой хорошей быть. А то всё некогда да некогда, на работе задерживаешься.
Я молча собирала тарелки со стола, чувствуя, как закипает что-то внутри. Нет, не борщ.
— Что-то современные женщины совсем обленились, — продолжала Валентина Петровна, обращаясь уже к Люде. — В наше время мы всё успевали: и работать, и готовить, и детей растить. А сейчас что? Карьеристки! Дома бывают только переночевать.
Люда понимающе кивала. И это от женщины, которая уже третий день живёт за мой счёт!
Вечером пришёл Петя. Поужинал, похвалил борщ и устроился перед телевизором с Игорем. Они открыли пиво и включили футбол. Я убирала на кухне, мыла посуду, вытирала разлитый детьми компот.
— Петь, — тихо позвала я, присев рядом, когда началась реклама, — нам надо поговорить.
— Давай потом, Мариш, — он не отрывал взгляда от экрана. — Видишь, матч важный.
Я посмотрела на его профиль — такой родной и такой чужой сейчас. Когда это мы стали просто соседями? Когда наш дом перестал быть нашим?
Ночью, лежа на диване, я смотрела в потолок и считала дни. Четыре прошло, три осталось. Но что-то подсказывало: свекровь так просто не уедет. А я так просто не смогу дальше терпеть.
Разговор, вернувший силы
— Ты похудела, — Наташка смотрела на меня внимательно, помешивая сахар в капучино. — И глаза потухли. Что случилось?
Мы сидели в нашем любимом кафе, куда бегали ещё со студенческих времён. Маленькое, уютное место с клетчатыми скатертями и вечным запахом корицы. Здесь мы отмечали поступления, расставания, свадьбы… Сюда я пришла и сегодня — потому что больше идти было некуда.
— Всё хорошо, — я улыбнулась, но губы дрожали.
— Марин, ты мне пятнадцать лет это говоришь, когда всё плохо. Колись давай.
И я рассказала. Про незваных гостей, про свекровь с её колкими замечаниями, про мужа, который словно забыл о моём существовании. Слова полились потоком — горькие, застрявшие в горле за эти дни.
— Понимаешь, я как будто призрак в собственной квартире, — голос предательски сорвался. — Они даже не спрашивают! Можно ли переставить мебель, включить музыку, открыть шкаф с моими вещами. А Петя… он просто ничего не замечает.
— Или не хочет замечать, — Наташка подвинула ко мне чизкейк. — Ешь. На голодный желудок нельзя принимать важные решения.
— Какие решения? — я подняла глаза. — Выгнать их? Скандал закатить?
— Нет, — она покачала головой. — Решение уважать себя. Мариш, я тебя знаю сто лет. Ты всегда была такой — доброй до безрассудства, мягкой до самоуничтожения. «Только бы всем было хорошо». А тебе? Тебе когда будет хорошо?
Я смотрела в чашку, наблюдая, как растворяется узор на пенке.
— Если ты не начнёшь себя уважать — никто не начнёт, — Наташкин голос стал строже. — Это твой дом. Твоя жизнь. Твои правила. У тебя есть голос, так дай им его услышать!
— Я боюсь, — честно призналась я. — Боюсь, что Петя встанет на сторону матери. Что будет скандал, крики. Я ненавижу конфликты, ты же знаешь.
— А себя растоптанную ты любишь, значит? — она придвинулась ближе, взяла мои руки в свои. — Мариш, ты помнишь, как мы в универе на крышу общаги лазили? Как ты диплом защищала, хотя накануне температура под сорок была? Ты же сильная! Просто забыла об этом.
Что-то дрогнуло внутри. То ли обида поднялась новой волной, то ли что-то другое — тёплое, давно забытое.
— И с чего начать? — спросила я тихо.
— С решения, что ты этого больше не потерпишь, — Наташка улыбнулась. — Остальное приложится.
Когда я вышла из кафе, внутри зарождалось что-то новое. Это была злость. Нет, не злость — решимость.
Собирая осколки себя
Вечером квартира гудела, как улей. Люда жарила котлеты, дети носились по коридору, свекровь с Игорем обсуждали какой-то сериал. Я проскользнула в спальню и тихо прикрыла дверь. Впервые за неделю мне нужно было побыть одной.
В ящике письменного стола хранились наши документы. Я выдвинула его и стала доставать папки одну за другой. Свидетельство о браке. Страховки. Квитанции. Где-то здесь должны быть...
Вот они. Выписки со счёта за прошлый год. Я перебирала листы, разглядывала цифры. Вот оно — четыре перевода по двести тысяч. Мои деньги, которые я откладывала три года, работая на двух работах. Мой первый взнос за эту квартиру.
«Эта квартира слишком хороша, чтобы быть твоей», — звучало в голове.
Я достала ноутбук и открыла поисковик. «Признание доли в совместно нажитом имуществе». Десятки ссылок, статьи, консультации юристов. Я начала читать, делать заметки, сохранять важные моменты.
Время текло незаметно. За окном стемнело, а я всё сидела, обложившись бумагами. Было тревожно, но эта тревога отличалась от той, что душила меня все эти дни. Сейчас это было волнение перед важным шагом.
В дверь тихонько постучали.
— Мариш, ты тут? — Петя заглянул в комнату. — Мы ужинать собираемся.
— Я не голодна, — ответила я, не поднимая головы.
Он помялся на пороге, потом всё же вошёл и сел на край кровати.
— Слушай, я вижу, что ты расстроена...
— Расстроена? — я подняла глаза. — Петя, я живу на диване в собственной квартире. Готовлю на восемь человек вместо двоих. Убираю за чужими детьми. Слушаю, как твоя мать называет меня никчёмной хозяйкой. И ты думаешь, я просто расстроена?
Он смотрел растерянно, будто впервые увидел меня по-настоящему за эти дни.
— Мариш, но это же ненадолго. Они скоро уедут.
— Когда? — я захлопнула ноутбук. — И кто следующий въедет без моего разрешения?
— Ну что ты... — он потянулся ко мне.
— Нет, — я отстранилась. — Мы поговорим. Завтра. Со всеми. И решим этот вопрос раз и навсегда.
Когда Петя вышел, я открыла текстовый редактор и начала писать. Чётко, по пунктам. Что я чувствую. Что меня не устраивает. Чего я хочу. Строчки ложились одна за другой, становясь фундаментом моей новой решимости.
Я больше не буду призраком. Я — хозяйка своей жизни и своего дома.
Стоя на своем
— Я хотела бы поговорить со всеми, — мой голос звучал непривычно громко в притихшей гостиной.
Ужин закончился пятнадцать минут назад. Я попросила всех остаться за столом, и что-то в моём тоне заставило их послушаться. Даже дети притихли, чувствуя напряжение.
Свекровь поджала губы, демонстративно глядя на часы.
— Мариночка, может, потом? Мы сериал смотрим.
— Нет, Валентина Петровна. Сейчас.
Я оглядела их лица. Растерянность, непонимание, раздражение. Петя сидел бледный, не поднимая глаз. Он знал, что будет нелегко.
— Я понимаю, что мы родственники, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я всегда рада видеть близких людей. Но то, что произошло — неприемлемо.
— О чём ты? — Люда нахмурилась.
— О том, как вы здесь оказались. Без предупреждения. Без моего согласия. Вы просто... вторглись в мой дом.
Свекровь фыркнула:
— Да что ты преувеличиваешь! Мы же семья!
— Нет! — я стукнула ладонью по столу, и все вздрогнули. — Семья — это уважение. Это границы. Это «можно к вам приехать?» вместо «мы уже едем».
Я почувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
— Я не просила вас приезжать. Но приняла, как могла. Готовила, убирала, спала на диване. И что я получила взамен? «Эта квартира слишком хороша, чтобы быть твоей».
Свекровь побагровела.
— Ты на что намекаешь?
— Ни на что, Валентина Петровна. Я прямо говорю: половина этой квартиры — моя. И я больше не позволю топтаться по моим границам. Никому.
Воцарилась тишина. Люда переглянулась с мужем. Дети застыли в дверях.
— Надо же, какая принципиальная! — свекровь повернулась к сыну. — Петя, скажи ей! Она же родных людей из дома выгоняет!
Все взгляды устремились на Петю. Он поднял голову, посмотрел на мать, на меня, снова на мать. Я видела эту борьбу в его глазах — желание быть хорошим сыном и хорошим мужем одновременно.
— Мама, — сказал он наконец тихо. — Марина права.
Я едва удержалась, чтобы не ахнуть. Не от его слов — от того, как спокойно и твёрдо он их произнёс.
— Мы должны были спросить. Предупредить. И... — он взял меня за руку. — Я не должен был ставить её в такое положение.
Свекровь открыла рот, но Петя продолжил:
— Завтра мы поможем найти гостиницу неподалёку. Я оплачу. Будем видеться, ходить друг к другу в гости. Но так будет правильно.
Люда виновато улыбнулась:
— Конечно, Петя. Простите нас, Марина. Мы как-то не подумали...
Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Гордость. Облегчение. И... уважение к мужу, которого я почти потеряла за эти дни.
Воздух перемен
Я стояла на стремянке, протирая верхние стёкла кухонного окна. Солнечные лучи, проникающие сквозь чистое стекло, раскрашивали комнату в тёплые весенние тона. Тишина звенела в ушах — непривычная, долгожданная.
Прошла неделя с того разговора. Люда с семьёй переехала в гостиницу уже на следующий день. Свекровь задержалась ещё на пару дней — демонстративно собирала вещи, вздыхала, говорила с Петей вполголоса. Но уехала без скандала.
Теперь можно было наконец вздохнуть. Я распахнула форточку, впуская свежий майский воздух. Пахло сиренью и мокрым асфальтом после утреннего дождя.
Телефон пискнул — пришло сообщение. Я спустилась со стремянки и взглянула на экран. Наташка прислала ссылку на курсы флористики. «Ты же всегда хотела, помнишь?» — гласила подпись.
Помню ли я? Конечно. Когда-то давно я мечтала открыть маленький цветочный магазин. Потом закрутилась, забыла, отложила... Сейчас эта мысль показалась вдруг такой свежей, такой правильной. Я перешла по ссылке. Двухмесячный курс, два раза в неделю по вечерам. Вполне можно совместить с работой.
«Записалась!» — пальцы быстро набирали ответ Наташке.
Входная дверь хлопнула — вернулся Петя. Он тоже изменился за эту неделю. Стал внимательнее, словно заново меня разглядывал. Вчера принёс букет полевых цветов — моих любимых. Мы говорили до глубокой ночи — честно, открыто, как давно не говорили.
— Ух ты, как светло стало! — он вошёл на кухню с пакетами из магазина. — Ты что, все окна перемыла?
— Ага, — я улыбнулась. — Нам же теперь никто не мешает.
Он поставил чайник и начал разбирать покупки. Я убрала тряпки и стремянку в кладовку, думая о том, как изменилась наша жизнь за какие-то две недели. Нет, не жизнь — я сама.
— Слушай, я подумал, — Петя достал из пакета новые чашки взамен разбитых нашими гостями, — может, съездим на выходных на дачу? Шашлыки пожарим, проветримся.
— Не получится, — я подошла к шкафу за чаем. — У меня занятие в воскресенье.
— Занятие? — он удивлённо поднял брови. — Какое?
— Флористика! — я достала банку с чаем и любимые чашки. — Записалась на курсы.
— Вот это новости! И куда ты сегодня?
Я посмотрела в окно, за которым распускалась весна. Новая, как моя жизнь.
— К себе, — ответила я и почувствовала, как губы расплываются в улыбке. — На занятие.
Петя подошёл сзади, обнял за плечи и поцеловал в макушку.
— Как же я соскучился по тебе настоящей, — прошептал он.
Я прижалась к нему спиной, закрыла глаза и подумала: «Я тоже соскучилась по себе. Но теперь я вернулась. И больше никуда не уйду».