Сидел я в приёмной юриста, вертел в руках телефон, листая новости. Обычный вторник — серый и промозглый. Из окна тянуло сыростью, пахло мокрым асфальтом и чьим-то приторным парфюмом. Мама задерживалась уже на двадцать минут.
— Павел Сергеевич? — окликнула меня секретарь. — Ваша мама звонила, сказала, что опаздывает и просила вас зайти к нотариусу. Они с вашей сестрой уже там.
Странно. Мама говорила только о консультации по наследству. Никакого нотариуса в планах не было.
Кабинет нотариуса находился прямо напротив. Я уже поднял руку, чтобы постучать, когда услышал голос мамы:
— Да-да, квартира должна быть оформлена только на мою дочь, Ирину. Это моё окончательное решение.
Я замер. Воздух застрял в горле. Квартира? Наша квартира на Пушкинской? Единственное, что осталось от отца?
— Документы почти готовы, — донёсся незнакомый голос. — Но почему вы не хотите оформить долю на сына? Это же...
— Потому что моя дочь надёжней, — отрезала мама.
Надёжней. Это слово ударило меня под дых. Сорок два года, а она всё ещё не доверяет. Всё ещё считает вечным мальчишкой. Перед глазами поплыли красные пятна.
— Павел слишком импульсивный, — продолжала она. — Ирина всегда думает о семье.
Я попятился от двери. Руки дрожали. Внутри всё кипело, а в голове крутилось только одно: «Предательство». Мама, которая всегда говорила о справедливости, тайком переписывает квартиру на сестру. Ирина, с которой мы в детстве делили последний кусок торта, молча соглашается.
Захотелось ворваться, высказать всё в лицо, но я сдержался. Не здесь. Не при чужих людях. Глубоко вдохнув, я вышел на улицу, где меня встретил холодный осенний дождь. Идеальное совпадение. Шёл и чувствовал, как внутри что-то ломается, рушится последняя вера в то, что в нашей семье всё ещё есть место честности и любви. Это была не просто квартира. Это было доверие.
Горькие слова
Весь день я не находил себе места. Боль превратилась в злость, злость — в решимость. К вечеру, когда мама должна была вернуться домой, я уже ждал её у подъезда. Курил одну за одной, хотя бросил ещё пять лет назад.
Увидел её издалека — маленькую, сухонькую, в стареньком плаще. Когда-то этот плащ казался мне олицетворением надёжности. Теперь же — символом лжи длиною в жизнь.
— Что ты здесь делаешь? — удивилась она, поправляя седую прядь. — Почему не предупредил?
— А ты? Почему не предупредила, что переписываешь квартиру на Ирину? — слова вырвались сами собой, горячие, колючие.
Она даже не дрогнула. Только крепче сжала сумку и посмотрела прямо, без тени смущения:
— Зайдём в дом. Не будем на улице...
— Нет! — я перегородил дорогу. — Я хочу знать сейчас. Почему, мама?
Она вздохнула, как вздыхают при виде капризного ребёнка:
— Потому что Ирина надёжнее. Всегда была.
— Надёжнее? — горько усмехнулся я. — В чём? В том, что жила рядом, пока я мотался по командировкам? В том, что не развелась, как я? Или в том, что всегда была твоей любимицей?
— Не говори глупостей, — отрезала она. — Я люблю вас одинаково. Но решение моё, и я его не изменю.
Что-то оборвалось внутри. Сорок два года — и всё ещё второй сорт. Всё ещё недостаточно хорош.
— Знаешь, что, мама, — процедил я сквозь зубы, — ты только что потеряла сына. Совсем. Навсегда.
Она вздрогнула, но ничего не сказала. Просто обошла меня и скрылась в подъезде. А я остался стоять, чувствуя, как внутри растёт пустота. Детство, юность, все разговоры у ночного окна — всё было ложью? Всегда Ирина, всегда она впереди. Было больно. Так больно, что хотелось кричать. Но я просто сел в машину и уехал, не разбирая дороги.
Встреча без масок
Кафе «У Нины» — наше с Ириной место с юности. Здесь мы праздновали её поступление в медицинский, сюда я привёл свою будущую жену, тут мы сидели после похорон отца. Ирина опоздала на пятнадцать минут. Как всегда.
— Привет, — она села напротив, сняла шарф. Глаза усталые, под ними — тени. — Извини, дежурство затянулось.
Я молча смотрел на неё: старшая сестра, умница, гордость семьи. Терапевт от бога, как говорила мама. Всегда серьёзная, всегда правильная. Даже сейчас — ни тени вины.
— Знаешь, зачем я позвал тебя? — спросил я, крутя чашку.
— Догадываюсь, — она даже не стала делать вид, что не понимает. — Мама сказала, что вы поговорили.
— Поговорили? — я горько усмехнулся. — Если можно так назвать то, что она просто выбросила меня из своей жизни.
Ирина покачала головой:
— Ты всегда драматизируешь, Паша. Ничего она не выбрасывала...
— А как ещё это называется? — перебил я. — Квартира отца — тебе, а мне — спасибо, что зашёл?
Она молчала, разглядывая свои руки — тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями. Руки хирурга.
— Ты ведь знала, да? — продолжал я. — Знала и молчала. Сговорились за моей спиной.
— Не всё так просто, Паша, — наконец, произнесла она.
— О, конечно! — я не сдержался. — Для тебя никогда ничего не бывает просто! Всегда есть какие-то высокие цели, какие-то особые причины! А по факту — ты просто забрала себе то, что должно принадлежать нам обоим!
Официантка испуганно оглянулась на наш столик. Ирина же даже не моргнула. Только глаза стали печальнее.
— Ты ничего не знаешь, — сказала она тихо. — И я не буду оправдываться.
— Конечно, зачем? — мой голос дрожал. — Ты же у нас всегда идеальная! А я — вечное разочарование!
— Паша...
— Знаешь что? Я подам в суд. На вас обеих.
Она вздрогнула и наконец посмотрела мне в глаза.
— Не делай этого, — сказала она. — Прошу тебя. Ради мамы.
Я засмеялся:
— Ради мамы? Которая даже не считает меня достойным доверия? Нет уж. Теперь каждый сам за себя.
Маски сорваны
Квартира встретила меня запахом маминых пирогов. Раньше это согревало душу, сейчас же вызвало лишь горечь. Я не собирался приходить, но после разговора с адвокатом понял — нужно расставить все точки.
Дверь открыла Ирина. Без халата, без вечной усталости в глазах — просто сестра, какой я помнил её в детстве.
— Проходи, мама на кухне, — сказала она тихо.
В маленькой гостиной ничего не изменилось: старый комод, отцовское кресло, фотографии на стенах — вся наша жизнь в рамках.
Мама сидела за столом, руки безвольно лежали на скатерти. Старая, потерянная.
— Паша, — она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. — Ты пришёл.
— Пришёл, — я остался стоять у двери. — Разговор есть.
— Садись, чаю...
— Не нужно чая, — перебил я. — Я был у юриста. Он сказал, что дело выиграть можно. Отец не оставлял завещания, квартира должна делиться поровну между наследниками.
Мама побледнела. Ирина встала между нами:
— Паша, пожалуйста, не надо...
— Не надо что? — я повысил голос. — Бороться за справедливость? Требовать то, что принадлежит мне по праву? Мне, а не только тебе, идеальной дочери!
— Замолчи! — вдруг крикнула мама, ударив ладонью по столу. Чашки подпрыгнули. — Замолчи сейчас же!
Я осёкся. Мама никогда не кричала. Никогда.
— Ты ничего не знаешь, — её голос дрожал. — Совсем ничего. Эта квартира уже давно не наша. Была не наша.
— Что ты несёшь? — я непонимающе посмотрел на неё.
— Скажи ему, — тихо произнесла Ирина. — Хватит, мама. Он должен знать.
Мама закрыла лицо руками:
— Твой отец... Он проиграл квартиру. В карты. Ещё до своей смерти. Мы должны были съехать через месяц. Он не успел нам сказать. Я узнала только на похоронах, когда пришли какие-то люди с бумагами.
Мир вокруг меня пошатнулся:
— Что? Папа? Но он никогда...
— Играл, — глухо сказала мама. — Тайно. Годами. Мы все были в шаге от улицы. Все, кроме...
— Кроме Ирины, — закончил я, переводя взгляд на сестру. — Которая оказалась надёжнее.
Цена спасения
Ирина стояла у окна, обхватив себя руками. Вспомнилось, как в детстве она точно так же смотрела на улицу, когда родители ругались.
— Я не хотела, чтобы ты знал, — наконец произнесла она. — Не хотела, чтобы ты помнил отца таким.
Перед глазами всплыла картина десятилетней давности. Похороны отца. Люди в чёрном. Ирина в стороне, с каким-то мужчиной в кожаной куртке. Тогда я не придал этому значения.
— Это был Виктор Сомов, — продолжила мама, словно читая мои мысли. — Отцовский... кредитор. Пришёл прямо на кладбище. Сказал, что даёт неделю на сборы.
Теперь я вспомнил этого человека – холёного, с золотой цепью на шее и взглядом, от которого становилось холодно.
— Я тогда работала в реанимации, — тихо сказала Ирина. — Его жену привезли с инфарктом. Тяжёлая была, думали, не выживет.
Она замолчала, и я вдруг понял, куда ведёт этот разговор.
— Ты спасла её, — это был не вопрос.
— Это моя работа – спасать, — Ирина пожала плечами. — Но когда она стала поправляться, я решилась поговорить с ним. Сказала, что это наш дом, что мама не переживёт переезда после смерти отца.
Я помнил мамино состояние тогда – на грани нервного срыва, седина, появившаяся за неделю.
— И он просто так взял и отдал вам долговую расписку? — недоверчиво спросил я.
Мама и Ирина переглянулись.
— Нет, — покачала головой сестра. — Не просто так.
Она подошла к комоду, достала из ящика конверт, протянула мне. Внутри были банковские выписки. Кредит на огромную сумму – почти всё, что она заработала за последние десять лет.
— Ты выкупила квартиру, — ошеломлённо прошептал я. — На свои деньги.
— Последний платёж был в прошлом месяце, — кивнула Ирина. — Десять лет по двадцать тысяч каждый месяц. Поэтому мама и решила переоформить документы.
Я смотрел на сестру новыми глазами. Каждый раз, когда я менял машины, ездил отдыхать, жаловался на жизнь – она молча платила за то, чтобы у нас с мамой была крыша над головой.
— Почему ты не сказала? — тихо спросил я.
— А что бы это изменило? — грустно улыбнулась она. — Ты бы стал относиться к отцу иначе. К маме. Ко мне.
Тяжесть прощения
Три дня я не выходил на связь. Отключил телефон, взял отгулы на работе. Бродил по городу, сидел в барах, пытаясь уложить в голове услышанное. Отец, которого я боготворил, оказался игроком, едва не пустившим семью по миру. Ирина, которую я считал маминой любимицей, десять лет молча тащила на себе наш общий груз.
А я? Кем был я все эти годы?
Вечером четвёртого дня я стоял у двери её квартиры. Дождь барабанил по козырьку подъезда, с куртки текло, но мне было всё равно. Нажал на звонок.
Она открыла почти сразу — в домашних брюках и растянутой футболке. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни следа косметики. Такой я её почти никогда не видел — без маски неприступной старшей сестры.
— Паша? — в её глазах мелькнуло удивление. — Что-то случилось?
Я молча протянул ей пакет с продуктами. Нелепый жест — что значат эти конфеты и вино по сравнению с тем, что она сделала? Но других слов у меня не было.
— Зайдёшь? — она посторонилась, пропуская меня в прихожую.
Её квартира — маленькая однушка в спальном районе. Книги, старый диван, на стене — фотография отца. Никакой роскоши. Никаких следов десяти лет жертвы.
— Я не знал, — глухо сказал я, глядя на отцовский портрет. — Всё это время я жил в мире, которого не существовало.
Она молча поставила чайник. Знакомый жест — так она всегда делала, когда мы говорили о чём-то серьёзном.
— Прости меня, — слова, наконец, вырвались наружу. — За всё.
Ирина замерла у плиты, не оборачиваясь. Её плечи чуть дрогнули.
— Тебе не за что просить прощения, Паша, — сказала она тихо. — Ты не знал.
— Именно, — я сел за маленький кухонный стол. — Не знал, потому что не хотел знать. Все эти годы я думал только о себе. О своих обидах, о своей гордости. Даже не спросил, как ты живёшь на самом деле.
Она наконец повернулась. В глазах блестели слёзы:
— Знаешь, что самое тяжёлое? Не платежи. Не вторая работа. А то, что я не могла тебе рассказать. Каждый раз, когда ты говорил об отце, вспоминал, какой он был замечательный... я молчала. И предавала тебя этим молчанием.
Начало исцеления
Май выдался тёплым. Мы сидели на лавочке в сквере напротив маминого дома — нашего дома. Ирина кормила голубей, я пил кофе из термокружки. Казалось, мы вернулись в детство, когда всё было просто.
— Сдал документы в агентство, — сказал я, разглядывая прохожих. — Через неделю должны найти жильцов.
Ирина кивнула:
— Думаешь, получится? Там ремонт нужен.
— Уже начал, — я улыбнулся. — Стены покрасил, полы перестелил. Мама довольна, говорит, давно пора было.
Мы решили сдавать комнату в квартире. Мою бывшую комнату, куда я давно не возвращался. Деньги небольшие, но они позволят Ирине быстрее закрыть новый кредит, который она взяла на лечение мамы.
— Знаешь, — Ирина подставила лицо солнцу, — я вспомнила, как мы с тобой спорили, кому достанется эта комната. Ты тогда расплакался, и я уступила.
— А я нарисовал тебе сердечко на стене, — рассмеялся я. — Фломастером, прямо на обоях. Мама потом неделю отчитывала.
Мы помолчали, наслаждаясь моментом покоя. Последние месяцы были тяжёлыми: мамина операция, бумажная волокита с квартирой, моё возвращение в семью.
— Паш, — вдруг сказала Ирина, — я хочу, чтобы ты знал: папа не был плохим человеком. Он просто... запутался. Как все мы иногда.
Я кивнул:
— Теперь я это понимаю. Спасибо, что сохранила его для меня. Хотя бы в воспоминаниях.
Она легонько толкнула меня плечом:
— А ты был прав насчёт «маминой любимицы». Она всегда говорила, что ты — её солнышко, а я — её опора. Тебя она любила за свет, меня — за надёжность.
Странно, но эти слова больше не вызвали горечи. Мы выросли, каждый нашёл своё место. Каждому — своё.
— Как думаешь, у нас получится? — спросил я.
— Что именно?
— Быть семьёй. Настоящей, без тайн.
Ирина задумалась, потом просто взяла меня за руку:
— Мы уже семья, Паш. Всегда были. Просто иногда забывали об этом.
Мы сидели так, пока солнце не начало клониться к закату. Впереди была новая жизнь — непростая, но честная. С квартирантами и ремонтами, с маминым лечением и работой допоздна. Но теперь я точно знал: что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. Как должно было быть с самого начала.