Мне нужна баба
Марья проснулась от восхитительного аромата только что испечённых пирогов. На передвижном столике напротив её носа стояло блюдо с горячей выпечкой, дымились чашки с какао, сверкала фаянсовым боком пузатая сливочница.
Она зевнула, потянулась и сбросила одеяло, а потом сразу же натянула его. Огляделась: Романова поблизости не оказалось. Тогда она быстро выскочила из одеяльной берлоги и побежала к шкафу за одёжей. Романов куда-то девал её любимый серый халат, пришлось надеть его фланелевую рубаху.
Она помыла в ванной руки, почистила зубы и села ждать мужа. Он явился в переднике и бандане из льняной салфетки. Марья от смеха рухнула на кровать.
– Царюша, ты прекрасен в образе повара! – захлебнулась она и снова упала в приступе смеха. – Кухмейстер Романов!
Он отреагировал на столь бурное веселье вполне благодушно: снял головной убор и кинул его в жену. Она нацепила его на свои нечёсаные кучеряшки.
– Он пахнет тобой, Романов! Отныне это будет моя любимая шапочка!
– Издеваешься?
– Фартушек мне тоже понравился. Пожалуй, заберу и его! Ну так что ты приготовил моему величеству?
Романов добавил к сервировке вазочки с вареньями и мёдом и заварочный чайник.
– Руки хоть помыла, пустосмешка?
– А как же! Вот, смотри, ещё влажные.
– Тогда налегай!
– А ты?
– А я по привычке к холостяцкой жизни, которую ты мне устроила, уже поел.
– Святик, как же всё красиво и аппетитно! Ты просто кудесник! Дай я поцелую твою ручку.
– На.
Марья припала к руке мужа, испещрённой сухожилиями и венами под полупрозрачной кожей. «Как же он похудел, мой милёнок, почти до истощения!»
Она стала намазывать плюшку маслом и мёдом, а он налил в кружку с какао побольше сливок и размешал в ней сахар.
– Ешь, Романова, я сам всё испёк и сварил – персонально для тебя.
– М-м-м, как вкусно! Сто лет не ела такой сдобы. Яиц много в тесто кинул?
– Десяток точно.
– Самый раз! Чувствую и ваниль, и кардамон, и коричку, гвоздичку, и мускат. В общем, напихал афродизиаков...
– Слишком уж долгим было моё воздержание! Надо восполнить пробел и обогатить нашу любовь новыми ощущениями.
– Какой ты у меня продуманный, Святик. Заботливый.
– Набирайся сил, ягодка. Они тебе понадобятся.
– Так-так, – с набитым ртом ответила она. – Уточни, для чего.
– Для того.
– А конкретнее?
– Будешь играть в фильме по моему сценарию. Свои правки помнишь? Я их сохранил.
– Свят, но там же нужна совсем девчонка. Ты главную героиню списал с Эльки!
– Типа вроде. Ты сумеешь сыграть! Это не просто фильм, а воспитательная методичка, инструкция для миллионов семей, в которых скоро начнут появляться сложные дети! Надо научить людей управляться с ними.
– Дорогуля, не мог бы ты найти профессиональную актрису? Меня ломает влезать в эту роль!
– Да, роль по преимуществу отрицательная, но ты сможешь сделать её объёмной и живой, отыщешь в героине искру Божию, высветишь и раздуешь в Божие пламя. Ты сделаешь девочку не демонически обаятельной, Марья, а просто обаятельной. Я в тебя верю, георгинка моя.
– А предложи эту роль Эле! Поговори с ней. Вдруг она заинтересуется. Если она загорится, я смогу преподать ей начатки актёрской игры. Она ведь природная актриса, разве ты не заметил? Твердокаменного Огнева сумела размягчить и на себе женить! Ураган девчонка!
Романов подумал, глядя сквозь неё, и ответил:
– Что ж, это мысль. Но я боюсь, что Эля может войти в образ и не выскочить из него. А оно нам надо? Так что берись сама.
– Не будем гнать лошадей и обдумаем. Поговори всё же с Элей. Дай ей развернуть крылья.
Марья доела завтрак и чмокнула мужа в лоб. Он тут же усадил её к себе на колени и заставил копошиться в своих волосах.
– Пошебурши, я соскучился.
Она стала бегать пальцами по его жёстким, как конская щетина, волосам, расчёсывать их пятернёй, постукивать, скрести, он начал засыпать и даже пару раз всхрапнул.
Марья воспользовалась его дремотой и унесла посуду на кухню, вымыла её и вернулась. А он уже улёгся на кровать и позвал её: «Повтори!»
Они наслаждались обществом друг друга. Гуляли, вместе готовили, играли в карты, болтали, смотрели фильмы. Романов беспрерывно целовал её и витиевато признавался в любви. Разными словами спрашивал одно и то же:
– Ты не бросишь меня?
Она чувствовала его страх, поэтому отвечала всегда одно и тоже:
– Ни за что!
Пользуясь окном доверия и откровенности, внезапно открывшимся между ними, они спешили задать друг другу самые болезненные вопросы. Так, Марья спросила, почему Романов резко выдавил её из государственной деятельности, хотя первоначально именно на неё легли первые реформы, и она с ними справилась. Он ответил сразу, словно заранее подготовился:
– Марья, ты сама знаешь ответ. Я помню те заседания, когда ты появлялась среди солидных дядек! Это был дурдом. В какой бы строгий костюм ты ни выряжалась, все взгляды по-любому были сфокусированы на тебе! Рабочий процесс ты превращала в театр одного актёра. Переключала людей с трудового настроя на игривый лад. И это было фатально. Ты невозможно соблазнительна. Я ревновал тебя до потемнения в глазах. А потом понял: как можно ревновать к художественному произведению? Оно ведь создано для того, чтобы на него глазели и им любовались.
– Ответ принят. Ещё мне хочется выяснить, почему ты всегда со мной подчёркнуто груб и циничен? У меня царапины на душе остаются. Я и сама сделала хамство привычной манерой общения с тобой!
– Марья, дорогая, в русской традиции общения не прописаны стерильные вежливость и политкорректность. Наш народ говорит, как дрова рубит. Если на сердце скребут кошки, то никто не будет искусственно улыбаться и подбирать вежливые слова.
– Выходит, рядом со мной у тебя всегда испорченное настроение?
– Выходит, так.
Марья погрустнела.
– Спасибо за честность и правдивость. А почему портилось?
– Причин уже и не упомню, каждый раз была новая. Однако основной была ревность к Огневу. Собирайся – в Кремле, в Грановитой палате сегодня пройдёт семейный пасхальный праздник. Я это парадное тронное помещение расширил и отреставрировал. Дизайнеры сохранили и усилили дух старины. Зал стал ещё красивее.
Марья порылась в вещах и нашла белое атласное платье с маками. Несколько ниток жемчуга, каплевидные жемчужины в ушах и перламутровые лодочки и придали ей шарма. Она выглядела просто, дорого и нарядно.
Когда Марья вошла в изумительно красивый зал под руку с царём, сидевшие как на иголках романята несказанно обрадовались. Они так молились, чтобы предки снова не поцапались и папа не явился на торжество один.
Отец не считал нужным объясняться с детьми насчёт причин исчезновений матери. Младшие Романовы любили её благоговейно и даже чуть покровительственно как совершенно не предназначенное для земной жизни существо, которое по прихоти судьбы стало их матерью.
Отец был гораздо ближе к ним – абсолютно земным, тёплым, заботливым. И всемогущим. Когда родители представали перед кланом в комплекте, романятам хотелось прыгать до потолка..
Вот и на этот раз толпа ослепительных, стройных, прекрасно одетых молодых мужчин и женщин окружила отца и мать с приветствиями, объятьями и поцелуями. Всем хотелось ощутить маму – живую и здоровую, всё такую же прелестную, фигуристую истильную.
Марья каждому шепнула заветное словечко – она мгновенно считывала проблему и выдавала совет. И дети знали, что мамино слово – охранное и сохранное.
Со всеми похристосовавшись и всех обласкав, Марья повернулась к сиротливо стоявшему в сторонке мужу в шикарном, с отливом костюме с позументами. К нему любимые дети почему-то забыли подойти, и он выглядел расстроенным. Марья что-то шепнула Ивану, и он вмиг организовал шествие романят к отцу с поздравлениями и пожеланиями.
Официальная часть вылилась в лаконичную пасхальную речь царя и краткую проповедь патриарха. В них оба правителя мира предупредили царское семейство о грядущем духовно-нравственном испытании для землян и ответственности царёвых чад перед Богом за выполнение возложенных на них задач. Мурашки побежали у романят под рубашками и блузками.
Затем гости приступили к трапезе. После смены блюд поднялся Иван, за ним Марфа и остальные со стихами, песнями и тёплыми словами любви.
Потом Марья включила минусовку, и все хором спели старинный кант «Как по Божией горе там поклоннички идут».
Когда все наелись, начались танцы. По традиции, царь пригласил царицу на первый танец, и они заскользили по зеркальному наборному паркету из шестнадцати пород древесины. Лёгкая, как пушинка, Марья повторяла вслед за мужем самые виртуозные движения, и эта роскошная пара заворожила публику.
На последовавший вслед за этим медляк Марью пригласил Огнев, и осмелевшая публика тоже повалила танцевать.
Андрей смотрел на Марью своими грустными синими глазами и мысленно говорил ей о своей любви и своём смиренном ожидании. Позёмка пока что неумолимо заметает их совместные следы.
Марья ответила Андрею, что Бог всемилостив. Она, как всегда,что-то предчувствовала…
Марья перетанцевала со всеми своими сыновьями и зятьями, Романов – с дочками и невестками. Затем царица схватила за руку первого попавшегося внука и побежала с ним по залу, и все поняли: сейчас будет знаменитая мамина змейка.
Это было какое-то чудо: примитивная беготня по залу в сцепке, гуськом, рука в руке превращалась в удивительное действо. Секрет был в траектории и нараставшей скорости. Марья прокладывала сложную орбиту с завитушками и загогулинами, при которых все стукались друг о друга, бросались шуточками, как снежками, смеялись, а в финале с хохотом валились на пол, а потом помогали друг другу подняться и опять заливались смехом. Романов и Огнев, никогда не участвовавшие в этой кутерьме, хохотали больше всех и втайне мечтали об такой пробежке.
Все ждали, чего мама фантастического отчебучит на сей раз. Но Романов даже часа не дал ей на подготовку сюрприза. И она не успела попросить о помощи Зуши. Поэтому подошла к Огневу в разгар праздника и о чём-то с ним пошепталась. Он с интересом выслушал Марью, переспросил и кивнул своей пшеничной головой.
Внезапно погас свет. В красном углу зала перед иконостасом оказалась большая горящая свеча, отбрасывавшая слабый свет.
Публика на ощупь расселась по своим местам. Вдруг потолок, стены, столы исчезли и открылась громада звёздного неба. Тихо зазвучала оркестровая музыка. Запела древняя пастушеская свирель.
Звёзды заплясали, закружились по антрацитовому куполу и словно по команде соединились в гигантские слова «Христос воистину воскрес!» И где-то в неизмеримой дали и в то же время словно бы совсем близко показался лик Спасителя – такого родного, прекрасного, светозарного. Все оцепенели, охваченные священным трепетом. И каждый в эти несколько минут внутренне расцвёл, согрелся и наполнился до краёв.
Свет включился. Стены, потолок и столы утвердились на прежних местах. Марья подошла к Огневу и в абсолютной тишине сказала:
– Ребятки, сегодня экскурсоводом в мироздание для вас был Андрей Андреевич. Это всего лишь толика, на что он способен. Порукоплещем ему.
...Когда поздно ночью царская чета вернулась домой и уставшая Марья, сбросив платье и украшения, легла спать, Романов высказал накипевшее. Он встал напротив кровати, сунув руки в брюки, и, слегка раскачиваясь, начал:
– Хочешь правду?
– Горькую?
– Правда иной и не бывает.
– Ладно.
– Когда ты надолго исчезала, наши семейные посиделки были намного теплее и душевнее. Молодёжь раскрывала свои таланты, креативила, что-то придумывала и веселилась по-настоящему. А с тобой всегда одно и тоже: солируешь только ты! Концентрируешь на своей персоне внимание, остальных забиваешь. Это нашим ребятам в тягость.
Сон слетел с Марьи. Она замерла, стало больно дышать. Это обвинение было столь же неожиданным, сколь и несправедливым. Из её головы вылетели все слова, которыми она могла отбрить демотиватора, пытавшегося сейчас девальвировать, уничтожить её как личность. Она почувствовала исходящий от него колючий холод, как от сквозняка. А Романов продолжал:
– Тебе пора уже уступить дорогу молодым. Научись скромно сидеть в углу с внуками. А ты постоянно лезешь на авансцену. Это смешно, нелепо и душно. Дай другим о себе заявить.
Марью передёрнуло. Глухо пробормотала:
– Ты меня не любишь.
– К чему эта лирика? Не к месту!
– Любящий человек такое сказать не может.
– Не соскакивай с темы.
– Что ж, чувства зарождаются, живут и умирают.
– Требую прекратить строить из себя центр вселенной. Отойди на периферию.
– Критику принимаю, в уголок готова прямо сейчас. Душа просит уединиться. Мне надо сжиться с твоей горькой правдой.
– Уединись под одеялом.
– Одеяло в «Соснах».
– Дуй в свои «Сосны».
– Спасибо.
Марья нарисовала рукой в воздухе квадрат между собой и Романовым и заштриховала его.
– Окно между нами – забито. Прощай.
И Марья пропала. Она очутилась в своём поместье, в милой её сердцу опочивальне, на лоскутном покрывале, застилавшем широкую кровать. Юркнула под одеяло, согрелась, поблагодарила Бога за то, что на сей раз избежала побоев. Нагруби она ему – огребла бы по полной.
Она поплакала, пошмыгала носом. Сон не шёл. Прошлась по комнатам, поискала одежду. Хорошо что осталась старенькая, с заплатками. Всё лучшее, уложенное в чемоданы, кочевало-переезжало и куда-то девалось. И где теперь искать?
Марья представила себе Огнева. Как среагирует он, когда узнает, что Романов охладел к своей жене и взашей вытолкал её вон из своей жизни.
– Андрей, – позвала она. – Я вмёрзла в лёд... Ты тоже отвернёшься от меня?
Она лежала с открытыми глазами. Заснула под утро, проспала весь день. К вечеру в изножье кровати появился Андрей. Она улыбнулась ему. Пожаловалась:
– В святой праздник Романов сказал мне, что я постоянно лезу в королевы бала и не даю расцветать талантам наших деток. Представляешь? Что я душная и нелепая. Я вела себя настолько безобразно, Андрей?
– Ты вела себя чудесно, Марья. Не вздумай верить ему. Зажатость – не твоё.
– Так чего он?
– А это как раз понятно. В твоё отсутствие он становился для цыплят центром мироздания, а в твоём присутствии этот центр смещался к тебе. Романов, соответственно, чувствует себя задвинутым. А ты по-другому не можешь. Даже если бы ты обрядилась в рубище, всё равно все смотрели бы на тебя, потому что глаза просят красоты, как желудок еды. Ты уникальный объект, который всегда для глаз приятен. Смотреть на тебя не надоедает.
– Ему надоело.
– Тут что-то другое. Возможно, это новый этап мучительства. Ты на него обиделась?
– Ощутила арктический холод. Что-то враждебное. Он разозлился на меня, ещё когда дети бросились ко мне, а его проигнорили. Он приревновал детей ко мне.
– Ну да, основная тяжесть забот об огромном вашем потомстве легла на него, следовательно, оно должно больше почестей оказывать ему, а матери – по остаточному принципу. А они упорно обожают свою маменьку, хоть тресни! Ещё он злится, что ты кудесничаешь на праздниках. Он не хочет признать, что детям твои фокусы нравятся больше, чем обычные посиделки с едой и танцульками. Их души жаждут мистериума, фееричности, а Романов в подобном пока не силён. А ведь ему надо всего лишь подучиться.
– Что же делать? Тепло исчезло, он излучает неприязнь.
Андрей прилёг рядом с ней, вытянул свои длинные ноги, разбросал руки в стороны и чётко сказал:
– Ты уходишь ко мне.
– Вступаешь на тропу вражды с собакой на сене?
– Я больше не упущу весло Господа, которое Он мне протягивает. Мы с Романовым теперь в равных весовых категориях, и я знаю, чем его прижать.
– А когда мы узаконимся?
– Прямо сегодня! Мы с царюшей долго переуступали тебя друг другу, и это должно закончиться на Святую Пасху. Итак, представь: мы снова – на мосту, вижу тебя, мою рыженькую. Ты останавливаешь меня и просишь набрать номер. Я спрашиваю, с какой целью. Ты отвечаешь, тебе нужна работа и деньги на поиск бабушки. Я вхожу в базу и нахожу её адрес, везу тебя к ней, мы обручаемся, женимся и вместе получаем образование. Знакомлюсь с Королёвым, который забредает к твоей бабушке на огонёк, и тот сводит нас с Самим, ну и дальше всё по трафарету.
– Алгоритм реалистичный. Так и должно было произойти.
– Что было, того уже не изменить. Главное, я всего лишь хочу получить своё. Я устроил у себя на крыше висячий сад.. Дом выкупил полностью, чужаков нет. Обмотал его силовыми линиями. Это будет наша крепость. В «Сосны» будем наведываться на выходные. Ты заслужила размеренное, как тиканье часов, бытие. Хватит бомбёжек по твоим нервам! Я буду тебе образцовым мужем. Марья, выходи за меня прямо сегодня!
– Я согласна, Андрей. Но надо добыть развод с Романовым.
– Добуду. Иди ко мне.
Марья потянулась, выпросталась из-под одеяла, перекатилась к Огневу, погладила его мягкие волосы. Он, разгораясь, стал её целовать.
– Ну вот, стоит мужу чуть-чуть поучить дурную жёнку, как она тут же прыгает в постель к любовнику! – раздался зычный, напитанный ядом голос Романова. Царь подошёл к Марье и защёлкнул на её запястье стальной браслет от ремня, прикреплённого к своему поясу.
– Ну что, Марья! Я поймал тебя с поличным. Ты мне нагло изменяешь! И с кем! Со светочем нравственности, с духовным вождём нации!
– А ничего, что мы оба с Андреем в одежде? Факта измены не припишешь! – дрожащим голосом ответила Марья.
Андрей встал, спокойно подошёл к Романову, взял его за руку, разжал ладонь, ухватил двумя пальцами крошечный ключик и отомкнул замок на браслете. Потом согнул, скрутил ключ и бросил под кровать.
– Больше ты человека, Божье создание, на цепь не посадишь! – грозно сказал патриарх царю. – Ты ведь не захочешь, чтобы я этот позорный факт твоей биографии обнародовал?
Романов впал в ступор. Такое неповиновение тихого сподвижника его обескуражило. Он тяжело задышал, глаза его потемнели. Но взял себя в руки и спросил вполне нейтрально:
– Слушай, на фига тебе эта чокнутая?
– Она не чокнутая, а тобою глубоко раненая. Марья мудра и рассудительна. Со мной она обретёт заслуженное ею душевное равновесие.
– Ага! И ты попутно забросишь государственные дела? Церковную реформу на полпути заморозишь?
– Ничего я не заброшу! Марья будет мне помогать, у неё – нерастраченный потенциал, который ты гасишь.
– Андрей, зачем тебе балласт? Господь создал мужчин для свершений, а женщин – для сугрева. Марья меня не очень-то согревала – всё время куда-то сбегала.
– От меня – ни разу! Ты её насильно уводил.
– Мы с тобой ответственны за выполнение возложенных на нас сверхзадач!
– Марью как раз и внедрили в этот мир с озвученной тобой целью! Она должна быть в гуще дел, а не лить слёзы на заброшках. Она – носитель идей и информации! Ты и сам это знаешь, просто валяешь дурака.
– Целую поэму о ней сложил. Феромоны в голову долбанули! Брось, я знаю цену ей лучше, чем ты!
– То-то и оно, что она попала не к тому мужчине. Ты всегда говорил о ней иронично и снисходительно – это в лучшем случае, чаще – презрительно и злобно. И редко – с уважением и нежностью. Она тебе чужая. А мне –родная. Вот такая сермяжная правда, твоё величество… Марья слепо любила тебя, но прозрела и увидела всё как есть. Не гневи Бога, дай ей развод и не препятствуй нашему союзу!
– Огнев, ты говоришь сейчас в запале. Сгущаешь краски. Я любил её. Причём, сверх всякой меры.
– Даже если! Ну то – в прошлом и короткое время. А речь – о сегодня.
– Я говорил с тобой о ней без придыхания с единственным прицелом –внушить тебе неприязнь к ней и отвратить тебя от неё.
– Блин, ты меня такой дешёвкой считал? Я никогда не прислушиваюсь к чужому мнению. Для меня важно только моё собственное. Какими бы чёрными красками Марью ни мазали, она для меня – белоснежный агнец Божий.
Огнев молитвенно сложил ладони и задушевным басом попросил:
– Святослав Владимирович, наберись смелости признать, что у тебя к
Марье больше нет чувств.
– Я готов её разорвать. Это разве не чувство?
– Речь о добрых чувствах.
– Муж рассердился на жену – это что, повод для развода? Андрей Андреевич, мне нужно время, чтобы разобраться.
– И снова отыграться на ней привычным способом?
Романов устало махнул рукой. Глянул на Марью, сжавшуюся в комок, и примирительно сказал:
– Какая-то бодяга с этой бабой. Замучила она нас обоих. Давай, корешок, выпьем с устатку, может, в голове прояснится.
Он вытащил из внутреннего кармана плоскую позолоченную фляжку, открутил крышку, отхлебнул пару глотков и передал Огневу. Тот приобщился.
– Может, именно бухло меняет тебе угол зрения на Марью, твоё величество? – насмешливо спросил Огнев. – Ты, как я погляжу, без пойла уже – никуда.
– Андрюх, говори да не заговаривайся. Марью я забираю!
– А разве она тебе нужна?
– Мне баба нужна!
– Любая?
– Эта.
– А нужен ли ей ты?
– Решаю я.
– Марья, ты хочешь к нему вернуться?
Во время перепалки она сидела, укрытая пледом, и слушала, как решается её судьба. Когда Андрей обратился к ней с вопросом, она вздрогнула.
– Марья, мы вчера резко поговорили. Сегодня поговорим спокойно. Айда домой! – обратился к ней муж.
– Мой дом – здесь. Резко говорил ты, а не я. Для твоего величества я не личность, не мать твоих детей, а какая-то выскочка, которая всем намозолила глаза. Вчера ты меня опустил. Уронил и без того невысокую мою самооценку. Мне жить расхотелось. Так что баба в моём лице для тебя потеряна. Хочу собрать себя, потому что разбита на осколки. Я Андрея люблю. Тебя – нет. Я с Андреем радуюсь жизни, с тобой хочу умереть.
Романов сглотнул слюну, наклонил голову и, задумчиво вытянув губы трубочкой, свернул их набок. Ему стало совсем скверно. Хлопнул себя по карманам, встал с дивана и сказал, глядя в сторону:
– Не пожалеешь?
– Тебя это волнует?
– Меня волнует, что ты из-за пустяковой ссоры бросаешь мужа, который был тебе предан все эти годы, оправдывал тебя, жалел, никак не наказывал за многолетние измышления и клеветнические обвинения в изменах, заботился о тебе, искал тебя по всему миру как подорванный, прощал и спасал тебя. Ты неблагодарная тварь, Марья. И дура набитая. Тьфу на тебя! Не попадайся мне на глаза, слышь! Сгинь с моих очей, исчадие. И к детям не приближайся. Я открою им всю правду о тебе.
– Сначала открой мне.
– Как-нибудь в другой раз. А сейчас я объявляю тебе бойкот. Мне в падлу разговаривать с тобой. Ты больше не Романова, а Корнеева. А вот ты, Огнев, мне сейчас до зарезу нужен. Возвращайся на работу, у нас важное совещание.
Романов ушёл в гостиную. Андрей шепнул Марье, что всё порешает, а ей надо собрать самое необходимое и тэпаться в его резиденцию. Он будет дома вечером.
Продолжение Глава 155.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская