В кухне пахло пирогами. Лидия Анатольевна всегда пекла их к приезду дочери — яблочные, с корицей. Особые. В детстве Марина обожала их запах, разлетающийся по всей квартире, предвещающий что-то доброе, семейное. Сейчас же этот аромат стал тяжёлым, как и воздух между ними.
— Будешь чай? — спросила мать, не оборачиваясь.
Она суетилась у плиты, звеня чашками громче обычного. Плечи напряжены, спина прямая — будто палку проглотила. Марина знала эту позу — так мать всегда готовилась к бою.
— Да, спасибо.
Марина опустилась на старый стул, который скрипнул под ней знакомо и недовольно. Чашка с отколотым краем — её детская, с нарисованными медвежатами — опустилась на стол. Горячий пар поднимался к лицу.
— Как доехала? — Лидия села напротив, расправляя складки домашнего халата. Голос звучал ровно, слишком ровно.
— Нормально. Поезд немного задержался.
Они говорили так, словно читали заученные реплики. О погоде, о соседке с пятого этажа, о новой булочной на углу. Марина крутила чашку в руках. Чай остывал, а слова, те самые, ради которых она приехала, застревали в горле.
— Мам, — наконец решилась она. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
Лидия замерла, не донеся пирог до рта. Её глаза, усталые, с сеточкой морщинок в уголках, вдруг стали острыми.
— Меня позвали на работу. В Петербург. Я... я согласилась. Переезжаю через месяц.
В кухне стало так тихо, что Марина слышала тиканье старых часов из комнаты. Мать медленно отложила пирог, промокнула губы салфеткой.
— Что ж, — произнесла она наконец. — Значит, бросаешь меня.
— Мама, я не бросаю. Я просто...
— Ты просто не понимаешь, — голос Лидии едва заметно дрогнул.
Марина сжала зубы. Внутри что-то оборвалось — как всегда в их разговорах.
— Понимаю, — тихо ответила она. — Слишком хорошо понимаю.
Их взгляды встретились над остывшими чашками. Два берега одной реки — между ними течение, слишком быстрое, чтобы перейти вброд.
Завтрак с горьким послевкусием
Утро выдалось серым. За окном моросил дождь, стучал по карнизу, словно просил впустить. Марина зашла на кухню, когда часы показывали половину девятого. Лидия уже сидела за столом — прямая спина, аккуратно уложенные седеющие волосы, в руках чашка. Привычная картина из детства.
— Доброе утро, — Марина потянулась к чайнику.
Мать кивнула, не поднимая глаз от газеты. Тишина сгущалась, как холодное масло, которое Марина намазывала на хлеб.
— Ты всё решила, да? — внезапно спросила Лидия, откладывая газету. — Уже и вещи, наверное, собираешь?
Марина замерла с бутербродом в руке. Вот оно.
— Мам, мы же вчера говорили. Это хорошее предложение, я...
— Как ты можешь меня бросить? — Лидия поджала губы. — У меня давление. Врач сказал, что в моём возрасте стрессы опасны. А тут — дочь уезжает. Оставляет одну.
— Ты не одна, — тихо возразила Марина. — У тебя Валентина Петровна, хор ветеранов, соседки...
— Соседки! — Лидия фыркнула. — Сравнила. Чужие люди и родная дочь.
Она постучала пальцами по столу. Ногти, покрытые блеклым лаком, казались неживыми.
— Когда твой отец ушёл, я одна тянула тебя. Недоедала, недосыпала. Думала — вырастет, будет опорой. А теперь...
Марина почувствовала, как внутри разливается привычная тяжесть. Вина. Как свинец — густая, холодная. Раньше она бы начала оправдываться. Обещать приезжать каждые выходные. Предлагать забрать мать с собой. Умолять простить.
Но сегодня что-то изменилось. Внутри поднималась глухая усталость.
Она молчала. Просто смотрела в окно, на мокрые деревья, на серый двор. Её молчание висело между ними, непривычное, новое.
Лидия осеклась на полуслове. Растерянно коснулась воротника блузки.
— Что молчишь? — спросила уже тише.
Марина встала, отодвинув нетронутый завтрак.
— Пойду прогуляюсь. Дождь, кажется, закончился.
И вышла, оставив мать с открытым ртом. Впервые не извинившись. Впервые не взяв эту тяжесть вины.
Фотография памяти
Старый альбом лежал на дне шкафа, там же, где Марина оставила его много лет назад. Пыльный, с потёртыми углами. Она достала его и устроилась на кровати — своей подростковой кровати, которая теперь казалась слишком узкой.
За окном начинало темнеть. Мать ушла к соседке — жаловаться или просто пить чай, Марина не спрашивала. Дома было тихо. Пахло пылью и одиночеством.
Страницы альбома шуршали под пальцами. Марина в три года с огромным бантом. Марина в пять — с куклой, подаренной бабушкой. Марина в семь — в школьной форме с белыми гольфами. И везде рядом — мама. Молодая, красивая, с ясной улыбкой.
Марина остановилась на фотографии, которую всегда пролистывала: себе двенадцатилетней, с рюкзаком на плечах и слезами на глазах.
Тогда её впервые позвали в летний лагерь. Настоящий, с палатками, кострами, походами. Марина готовилась месяц — собирала вещи, заучивала названия растений. А за день до отъезда мать сказала: «Завтра приезжает тётя Нина. Устраиваем семейный обед. Как ты можешь пропустить? Лагерь подождёт».
Марина помнила тот день до мелочей. Как сидела в своей комнате, уткнувшись в подушку. Как мать заглянула и сказала: «Не будь эгоисткой». Как потом была фотография — деланая улыбка, красные глаза, рюкзак, который так и не пригодился.
В лагерь она не поехала. Ни тем летом, ни следующим. Всегда находилось что-то «более важное». Семейное.
Марина провела пальцем по фотографии. Тот рюкзак она потом выбросила. А чувство... чувство осталось. Будто жизнь — чемодан, который она всё время собирает, но так и не берёт в дорогу.
В дверь тихонько постучали. Мать заглянула осторожно, с чашкой чая в руках.
— Не спишь? Я тебе чаю принесла.
Марина кивнула. Мать увидела раскрытый альбом, подошла ближе.
— Вспоминаешь? — спросила она мягче, чем утром.
Марина молча показала фотографию с рюкзаком. Лидия нахмурилась, потом вдруг опустила глаза.
— Я помню, — сказала она тихо. — Я тогда боялась тебя отпускать.
Зеркало правды
— Лидочка, ты прямо светишься сегодня, — Валентина Петровна размешивала сахар в чашке, звякая ложечкой. — Чем-то хорошим поделись, а то у меня только новости о давлении.
Лидия поморщилась, глядя в окно кафетерия. Они встречались здесь каждую среду уже добрых лет десять. Сидели за одним и тем же столиком, заказывали одно и то же пирожное.
— Светиться — не светиться. Дочь приехала, а радости никакой.
— Маришка? — оживилась Валентина. — Как она? Всё с её работой пропадает?
— Хуже, — Лидия отщипнула кусочек пирожного. — Уезжает в Петербург. Работу ей там предложили.
— Ой, как хорошо! — всплеснула руками подруга. — Это же какая возможность! В культурной столице...
— Хорошо? — Лидия почувствовала, как внутри поднимается раздражение. — Меня бросает, а ты говоришь — хорошо?
Валентина осеклась, взглянула внимательнее.
— Лид, а чего ты хотела? Чтоб девочка всю жизнь возле твоей юбки просидела? Ей сколько? Тридцать пять? Жизнь-то идёт...
— Тридцать два, — сухо поправила Лидия. — И я ничего такого не хотела. Просто... как я одна буду?
— Как-как, — Валентина пожала плечами. — Как все. У меня вон Серёжка в Нижнем, Таньки сын в Москве. Созваниваемся, на праздники видимся. Жизнь.
Лидия молчала, ковыряя вилкой пирожное. Внутри росло колючее чувство — не то обида, не то страх.
— Знаешь, Лид, — Валентина вдруг накрыла её руку своей, морщинистой, в старческих пятнах. — Ты держишь её, как якорь. А она не лодка, чтоб стоять на месте.
— Что ты понимаешь? — резко выдернула руку Лидия. — У тебя дети разъехались — и ничего, а я...
Она не закончила. Повисла тишина, только ложечка звякнула о блюдце.
— А ты что, Лидочка? — тихо спросила Валентина. — Чем ты особенная? Любишь больше всех? Или боишься больше всех?
Лидия хотела ответить резко, но слова не шли. В глазах подруги не было осуждения — только понимание. И от этого становилось ещё тяжелее.
— Помнишь, как твоя мать не хотела отпускать тебя в техникум? — вдруг спросила Валентина. — А ты всё равно уехала.
Лидия вздрогнула. Это было так давно... Скандал, слёзы матери, её собственное упрямство. А потом — свобода. Новый город. Новая жизнь. Она тогда писала домой каждую неделю. И мать... мать пережила.
На набережной
Вечер был тёплым, по-летнему душистым. Набережная дышала речной свежестью. Лидия шла медленно, время от времени поглядывая на дочь. Марина казалась задумчивой — смотрела на воду, на проплывающие катера, на чаек, кружащих над рекой.
— Здесь вроде ничего не изменилось, — заметила Марина, останавливаясь у парапета.
— Фонари новые поставили, — отозвалась Лидия. — И скамейки. А так — всё то же.
Они стояли рядом. Ветер трепал волосы, доносил обрывки чужих разговоров, детский смех. Лидия вдруг почувствовала, что ей легче дышать. Здесь, на открытом воздухе, не было стен, которые давили на них в квартире.
— Я ведь с твоим отцом здесь познакомилась, — неожиданно для себя сказала Лидия. — Он на лодке катался. Такой важный, с веслом... А потом перевернулся прямо у берега. Выбрался — мокрый, смешной.
Марина посмотрела удивлённо. Мать почти никогда не говорила об отце.
— Я не помню, чтобы он катался на лодке.
— Потом перестал, — Лидия вздохнула. — После свадьбы многое... перестал.
Они медленно двинулись дальше. Вода в реке темнела, принимая цвет вечернего неба.
— Прости меня, — вдруг сказала Лидия, глядя прямо перед собой. — За утро. И вообще.
Марина замерла на полушаге.
— Ты никогда не извинялась, — тихо сказала она.
— Значит, давно пора, — Лидия слабо улыбнулась. — Валька сегодня мне всю душу вывернула. Сказала, что я... что я тебя держу. Как якорь.
Марина молчала. Только теребила ремешок сумки — привычка с детства, когда волновалась.
— Она права, — продолжила Лидия. — Я всегда боялась, что ты уедешь. Что оставишь меня. Как отец.
Это была правда, которую она никогда не произносила вслух. Боялась. До дрожи, до тошноты. Что однажды проснётся — а в доме пусто.
— Я не оставляю тебя, мам, — голос Марины дрогнул. — Я просто хочу жить. Свою жизнь.
Лидия кивнула. Достала из кармана сложенную фотографию.
— Вот, нашла вчера. Хотела тебе отдать.
Марина развернула снимок. Они вдвоём — молодая мать и маленькая дочь. Улыбаются. Держатся за руки.
— Помнишь этот день? — спросила Лидия. — Мы в парк ходили. Ты на карусели каталась. А потом сказала: «Мам, я хочу быть как ты — смелой».
Марина покачала головой.
— Не помню. Но хороший день был, да?
— Лучший, — ответила Лидия, глядя на воду. — Знаешь, в тебе всегда было больше смелости, чем во мне. Я рада, что ты едешь. Правда.
Новые горизонты
Перрон был заполнен людьми — кто-то спешил, кто-то прощался, кто-то встречал. Обычный вокзальный гул. Марина стояла у вагона с небольшим чемоданом. Остальные вещи она отправила почтой ещё вчера.
— Позвонишь, как доедешь? — Лидия поправила дочери воротник, смахнула невидимую пылинку с плеча.
— Конечно, — кивнула Марина. — И завтра позвоню. И послезавтра.
Они обе улыбнулись. Что-то изменилось между ними за эти дни — словно треснула стена, державшая их по разные стороны.
— Я записалась на курсы компьютерные, — вдруг сказала Лидия. — В центре для пенсионеров. Буду учиться этим... как их... видеозвонкам.
— Скайпу? — Марина не скрыла удивления. — Правда?
— А что такого? — Лидия фыркнула. — Думаешь, старая собака новым трюкам не научится?
Прозвучал сигнал к отправлению. Марина крепко обняла мать, вдохнула родной запах — духи «Красная Москва», которые та использовала всю жизнь.
— Я люблю тебя, мам, — шепнула она.
— И я тебя, — ответила Лидия. — Иди уже. А то без тебя уедет.
Лидия вернулась в пустую квартиру. Почему-то она не казалась такой безжизненной, как представлялось раньше. Просто тихой.
На кухонном столе — записка от дочери: «Суп в холодильнике, просто разогрей. Позвоню вечером».
Лидия улыбнулась, провела пальцами по строчкам. Потом включила радио. Диктор сообщал прогноз погоды — обещали солнечные дни.
Телефон зазвонил ровно в восемь вечера.
— Привет, мам! Я доехала. Представляешь, в купе попалась женщина, которая тоже на новую работу едет. Прямо как я!
Они говорили легко — о поезде, о квартире, которую Марина будет снимать, о планах на первую рабочую неделю. Без упрёков, без вздохов. Без тяжести, которая раньше висела между ними.
— В следующем месяце к тебе приеду, — сказала Лидия. — Посмотрю на твой Петербург.
— Правда? — голос дочери стал звонким от радости. — Я тебе всё-всё покажу!
После разговора Лидия долго сидела в кресле. На коленях — старое фото, то самое, с каруселями. На столе — билет на автобус до центра творчества, где завтра начинались занятия хорового кружка. Она давно хотела записаться.
Телефон пискнул — пришло сообщение от Марины. Фотография: закат над незнакомым городом, крыши домов, шпиль какой-то башни. И подпись: «Вид из моего окна. Красиво, правда?»
Лидия улыбнулась. И ответила: «Очень красиво. Жду новых фотографий».