Кухня в нашей хрущёвке всегда была тесноватой, но какой-то особенно уютной. Мы с Сашей прожили здесь больше тридцати лет, и каждая трещинка на обоях была нам родной. За окном барабанил дождь, а в квартире пахло пирогами с яблоками – я всегда пекла их по субботам.
– Не представляешь, тётя Вера, как мы там ютимся, – вздохнула Катя, моя племянница, помешивая ложечкой чай. – Квартирка-то всего тридцать метров, а нас теперь трое. Димка растёт, мебель нужна, игрушек море, а складывать некуда...
Я переглянулась с мужем. Александр Петрович хмыкнул в усы и подлил себе чаю. Он молчал, но я его понимала без слов – сколько раз мы говорили о том, что надо бы помочь Катюше.
– Доченька, – я так называла её с детства, хоть и была только тётей, – а что если мы вот что придумаем...
Саша поднял брови, но промолчал. Знал, что меня уже не остановить, когда идея в голову пришла.
– У нас ведь дача пустует почти всё время. Мы с дедом туда редко выбираемся теперь. Ноги болят, огород сил нет обрабатывать.
Катя подняла на меня удивлённые глаза.
– Мы могли бы оформить её на тебя, – слова полились сами собой. – Ты продашь её, деньги хорошие получишь, на первый взнос хватит для квартиры побольше. Потом, когда на ноги встанете, вернёшь нам понемногу.
– Тётя Вера, вы серьёзно? – Катюша даже чашку отставила.
– А что такого? – я погладила её по руке. – Кому, как не своим помогать? Вы же как дети для нас.
Александр кашлянул, но возражать не стал. Только посмотрел на меня этим своим взглядом – я всё понимаю, Верочка, но как бы не пожалеть потом.
– Саш, ну что ты переживаешь? – отмахнулась я. – Катя же наша девочка. Всё будет по-честному.
Племянница расцвела, кинулась меня обнимать, чуть чай не пролила. А я сидела и думала, как хорошо, когда есть возможность помочь близким. Дача всё равно стоит без дела – сколько можно? Пусть хоть какую-то пользу принесёт.
– Завтра же к нотариусу поедем, – решила я. – Не будем откладывать. Чем быстрее вы с жильём вопрос решите, тем лучше.
И такое тепло разлилось по сердцу – от мысли, что правильное дело делаю. Только где-то глубоко внутри, тоненько так, колокольчик тревоги звякнул. Но я не прислушалась. Зачем? Ведь всё для своих.
Замок не открывается
Май выдался на редкость тёплым. Я собрала небольшую сумку с рассадой – петунии да герани, без них дача не дача – и поехала проведать наше родовое гнёздышко. Третий автобус, как всегда, опаздывал, но настроение было приподнятое. Хотелось просто посидеть на веранде, послушать птиц.
Калитка открылась со знакомым скрипом. Тропинка заросла молодой травой – никто не ходил. Я улыбнулась, вдыхая запах сирени. Наша сирень, ещё мама сажала. Достала ключи, вставила в замок и... ключ не провернулся.
Попробовала ещё раз – не подходит. Обошла дом, заглянула в окно – занавески незнакомые, какая-то новая мебель виднеется. Сердце заколотилось. Вернулась к двери, постучала. Тишина.
Вдруг со стороны сада донеслись голоса. Я обогнула дом и замерла. За столиком на нашей террасе сидела Катя с мужем и каким-то незнакомым мужчиной. Они что-то оживлённо обсуждали, смеялись.
– Катя! – окликнула я, не веря своим глазам.
Племянница обернулась, и лицо её изменилось. Не испуг, нет. Какое-то холодное недоумение, будто я вторглась туда, где меня не ждали.
– Тётя Вера? А ты чего без звонка?
– Как – без звонка? – растерялась я. – На свою дачу приехала. Ключ не подходит почему-то...
Катин муж что-то буркнул ей на ухо и ушёл в дом. Незнакомец поспешно встал, пробормотал что-то про встречу и тоже исчез за калиткой.
– Тёть Вер, – Катя подошла ближе, скрестив руки на груди. – Ты что, забыла? Ты же сама дачу мне подарила. Документы у нотариуса оформили.
– Так я... – слова застряли в горле. – Я не насовсем же... Мы договаривались, что ты продашь и деньги...
Катя достала телефон.
– Потом поговорим, у меня дела. Ты лучше позвони, прежде чем приехать в следующий раз. Я теперь собственник. Всё по закону.
Она развернулась и пошла к дому. Я стояла, прижимая к груди пакет с рассадой, и не могла поверить.
Домой я вернулась как в тумане. Саша охнул, увидев моё лицо.
– Что случилось, Верочка?
– Саш, – голос дрожал. – Катя говорит, что я ей дачу насовсем подарила. Замки сменила. Там какие-то люди, мебель новая...
– Как подарила? – муж побледнел. – Мы же договаривались, что она продаст и деньги...
– Вот и я так думала, – я опустилась на стул. – А может, я что-то не так поняла? Может, я правда ей отдала?
Саша покачал головой и тяжело опустился рядом. В тот момент я поняла – мы крупно ошиблись. А сердце всё не верило, что родная племянница могла так поступить.
Правосудие не на нашей стороне
Районный суд оказался неприветливым зданием с облупившейся штукатуркой. Мы с Сашей пришли заранее, за час до заседания. Муж с трудом поднимался по ступенькам – сердце шалило всё чаще.
– Вы только не нервничайте, – уговаривала нас адвокат, молоденькая девушка, только из института. Больше мы никого не нашли – денег-то кот наплакал. – Суд разберётся, что дарение было условным.
Я кивала, но руки всё равно дрожали. Последние три месяца превратились в кошмар – бессонные ночи, бесконечные консультации, поиски денег на юриста. Саша осунулся, постарел на глазах.
Зал суда оказался тесной комнатушкой с рядами скамеек. Катя пришла с представительным адвокатом в дорогом костюме. Даже не подошла поздороваться. Сидела, уткнувшись в телефон.
– Всё будет хорошо, – шепнул Саша, сжимая мою руку. Но я видела, как побелели его губы.
– Встать, суд идёт! – раздалась команда, и в комнату вошла судья – полная женщина с уставшим лицом.
Началось заседание. Наша девочка-адвокат путалась в бумагах, говорила сбивчиво. А когда дошла моя очередь давать показания, я совсем растерялась.
– Уважаемый суд, – начала я, пытаясь унять дрожь в голосе. – Мы никогда не собирались дарить дачу насовсем. Это было семейное решение – помочь Кате с жильём. Она должна была продать дачу и вернуть нам деньги потом...
– У вас есть документы, подтверждающие договорённость? – перебила судья.
– Нет, но...
– А свидетели этого разговора?
– Мой муж...
– Заинтересованное лицо, – судья покачала головой. – Что-нибудь ещё?
– Но мы же семья! – голос сорвался. – Разве нужна бумажка между родными людьми?
В зале повисла тишина. Катин адвокат что-то шепнул ей на ухо, и она кивнула, даже не взглянув в мою сторону.
Всё закончилось быстро. Судья зачитала решение, будто заранее его готовила:
– Дарственная подписана добровольно. Оснований для признания её недействительной нет. В удовлетворении иска отказать.
Удар молотка показался мне выстрелом. Саша побледнел и схватился за сердце.
– Александр Петрович! – я кинулась к нему. – Врача! Вызовите врача!
Всё смешалось – чьи-то голоса, суета, скорая. Катя даже не подошла, просто наблюдала со стороны. А потом развернулась и ушла – с прямой спиной, не оглядываясь.
В машине скорой Саша взял меня за руку:
– Не плачь, Верочка. Не из-за дачи же... Просто обидно...
Я кивала, глотая слёзы. Обидно? Нет, это было что-то большее. Унижение. Беспомощность. Ощущение, что справедливости в мире нет и не было никогда. И страшная, выворачивающая мысль: как же так могла поступить наша Катя, которую мы любили как родную дочь?
Неожиданная встреча
После больницы дни потянулись медленно и безрадостно. Саша поправлялся, но врачи запретили волноваться – сердце подводило всё чаще. Я старалась держаться, но внутри как будто что-то надломилось.
В тот день я сидела на лавочке у подъезда. Было начало июля, жара стояла невыносимая, а в квартире душно – окна выходят на солнечную сторону. Сидела и бездумно наблюдала за голубями, не замечая ничего вокруг.
– Вера Андреевна? Неужели вы?
Я подняла глаза. Передо мной стоял пожилой мужчина с палочкой и внимательно вглядывался в моё лицо. Что-то знакомое мелькнуло в его чертах.
– Николай? Коля Воронцов? – не поверила я своим глазам. – Сколько лет, сколько зим!
Это был сын нашей соседки по старой квартире. Когда-то, лет тридцать назад, мы жили в одном подъезде.
– Вот уж не думал вас здесь увидеть, – улыбнулся он, присаживаясь рядом. – Я к сестре приехал, она тут недалеко живёт. А вы как?
– Да вот, уже лет двадцать как здесь, – я махнула рукой на окна пятого этажа.
Разговорились. Оказалось, Николай стал юристом, всю жизнь проработал в адвокатуре, сейчас на пенсии. И сама не знаю почему, но вдруг рассказала ему всё – про дачу, про Катю, про суд.
– Знаете, – медленно проговорил он, выслушав меня, – а ведь не всё так безнадёжно.
– Как это? – я даже не поверила. – Суд же отказал.
– Видите ли, если было условие при дарении, которое не выполнено, это можно оспорить. – Он задумчиво постукивал пальцами по набалдашнику трости. – Важно доказать, что дарение было совершено под условием продажи и возврата денег.
– Но как доказать? У нас же нет бумаг...
– А соседи? Может, кто-то слышал ваш разговор с племянницей?
Я замерла. Маргарита Степановна, соседка по лестничной клетке! Она заходила как раз на чай, когда мы обсуждали это с Катей. Даже советовала ничего не оформлять без расписки.
– Есть такая, – сказала я, и впервые за долгое время в груди затеплился огонёк надежды.
– И ещё, – Николай наклонился ближе, – судья должна была учесть ваш возраст, состояние здоровья супруга. Есть статья об обмане при совершении сделки. Можно подать апелляцию.
– А вы... вы могли бы помочь? – я посмотрела ему в глаза, боясь надеяться.
– Знаете что, – он улыбнулся, и морщинки лучиками разбежались от глаз, – заварите-ка мне свой знаменитый чай, как в старые времена. И обсудим, что можно сделать.
Поднимаясь в лифте, я вдруг поняла, что улыбаюсь. Нет, я не была уверена, что всё получится. Но впервые за долгие месяцы появилось чувство – я не одна в этой борьбе. И, может быть, ещё не всё потеряно.
– Вера, ты где была? – встревоженно спросил Саша, когда я вошла в квартиру. – Я волновался.
– Всё хорошо, родной, – ответила я, целуя его в щёку. – Кажется, у нас появился шанс.
Другая женщина
В коридоре суда было прохладно и пахло канцелярией. Я разглаживала складки на новом темно-синем платье – Николай настоял, чтобы я выглядела "презентабельно".
– Нервничаете? – спросил он, присаживаясь рядом.
– Есть немного, – призналась я. – В прошлый раз всё так быстро закончилось...
– Сегодня всё будет иначе.
За последний месяц мы провели десяток репетиций. Николай Сергеевич учил говорить чётко, без эмоций: "Факты, только факты". Мы собрали показания соседки, нашли свидетельства обещаний Кати. Даже запись телефонного разговора предоставили.
Катя появилась за пять минут до начала. Торопливо прошла мимо, бросив холодный взгляд. За ней следовал всё тот же лощёный адвокат, но уже без прежней самоуверенности.
– Встать, суд идёт!
Другой зал, другая судья – молодая женщина с внимательным взглядом. Когда пришла моя очередь говорить, я встала. В прошлый раз колени дрожали, а сейчас – удивительно – я чувствовала странное спокойствие.
– Уважаемый суд, – начала я, и голос звучал ровно. – Я не буду апеллировать к родственным чувствам. Я буду говорить о фактах.
И я говорила. О нашей договорённости с Катей. О свидетельских показаниях. О том, что дарение происходило под условием, которое не было выполнено.
– Согласно статье 578 Гражданского кодекса, – я помнила всё, чему научил меня Николай, – даритель вправе отменить дарение при определённых обстоятельствах. В нашем случае речь о моральном вреде, который отразился на здоровье моего супруга.
Катин адвокат пытался возражать, но его аргументы звучали неубедительно. Когда выступила Маргарита Степановна и подтвердила наш уговор с племянницей, Катя заметно побледнела.
В коридоре Николай Сергеевич пожал мне руку:
– Вы были великолепны. Независимо от результата – это была победа.
И я поняла – он прав. Дело было уже не в даче. А в том, что я не сдалась, не позволила себя сломать.
Через полчаса прозвучали долгожданные слова:
– Суд постановил: признать договор дарения недействительным.
Я не заплакала, не закричала от радости. Просто глубоко вздохнула, будто скинула с плеч тяжёлый груз. Внутри разливалось новое чувство – я справилась. Я смогла защитить себя и нашу с Сашей маленькую жизнь от несправедливости.
Возвращение домой
Август выдался жарким. Воздух над асфальтом дрожал маревом, а в тени деревьев пряталась вожделенная прохлада. Я стояла перед калиткой нашей дачи – теперь уже точно нашей – и не решалась войти. Столько воспоминаний, и не все приятные.
После решения суда прошло две недели. Катя выехала, не попрощавшись. Вещи свои забрала, а ключи передала через пристава. Мы не созванивались, не виделись. В душе саднила рана – не из-за дачи, а из-за предательства. Племянница, которую считала дочерью...
– Ну что, открывай, хозяйка, – Саша осторожно положил руку мне на плечо.
После больницы он заметно похудел, но взгляд снова стал живым. Врачи говорили – идёт на поправку.
Я повернула ключ в замке. Калитка отворилась с тем же знакомым скрипом. Дорожка, заросшая травой. Крыльцо. Дверь. Ещё один поворот ключа.
Внутри было пусто и пыльно. Катя забрала всю мебель, оставив только старый буфет – слишком тяжёлый, видно, чтобы вывозить. На полу валялись какие-то бумажки, фантики от конфет. Занавески сняты, на окнах – голые карнизы.
– Как будто мародёры прошлись, – хмыкнул Саша, осматриваясь.
Я молча кивнула. Странно, но опустошение дома не вызвало у меня горечи. Наоборот – чистый лист, можно начинать сначала.
– Знаешь, – сказала я, открывая окна, чтобы впустить свежий воздух, – а я рада, что она всё вывезла.
– Это почему?
– Не хочу никаких напоминаний. Ни о Кате, ни обо всей этой истории.
Мы обошли дом, потом сад. Яблони стояли усыпанные плодами – никто не собрал раннюю падалицу. В малиннике краснели невостребованные ягоды. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
Сели на скамейку в тени старой яблони. Я достала из сумки термос с чаем, бутерброды – простой перекус на природе, но такой уютный, такой родной.
– Будем восстанавливать? – спросил Саша, кивая на дом.
Я задумалась, глядя на яблоневые ветви над головой.
– Знаешь, у меня другая идея появилась.
– Какая?
– Помнишь Зинаиду Петровну из нашего подъезда? Она в благотворительном фонде работает, помогает одиноким пенсионерам. Я думаю... может, предложить им использовать наш дом летом? Для отдыха стариков, которым некуда поехать из душного города.
Саша удивлённо поднял брови, а потом улыбнулся – широко, как в молодости.
– Отличная мысль, Верунь. Пусть дом живёт, приносит радость. А мы будем приезжать присматривать. Всё-таки свежий воздух полезен для сердца.
Я достала телефон, нашла номер Зинаиды. Почему-то руки уже не дрожали, когда набирала текст сообщения.
Вечером, возвращаясь домой на автобусе, я вдруг подумала: интересно, позвонит ли когда-нибудь Катя? Попросит ли прощения? И удивилась, обнаружив, что мне, в общем-то, всё равно. Не осталось ни злости, ни обиды – только тихая грусть, как от старого, давно зажившего шрама.
Дачу мы отстояли. Сашино здоровье постепенно восстанавливалось. А внутри появилось какое-то новое чувство – спокойной силы. Я знала: что бы ни случилось дальше, я справлюсь. Мы справимся.
А Катя... что ж, у неё своя дорога. Свои уроки. Свои ошибки. И, возможно, когда-нибудь — своё прозрение. Но это уже совсем другая история.