— Кристин, ты серьёзно? — голос Эмре, пропитанный солнцем и морем, лился как сладкий коктейль, пока он подбрасывал мячик для пляжного волейбола. — Ты считаешь нормальным, что твой муж там, в Москве, вкалывает, а ты тут просто "отдыхаешь"?
Кристина, лёжа на шезлонге, поправила тёмные очки и улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами. Её кожа уже покрылась золотистым загаром, а ярко-красный купальник подчёркивал каждый изгиб. Она потянулась за кокосом, стоявшим на столике, и сделала глоток через трубочку.
— Эмре, милый, не начинай, — её голос был лёгким, но с едва уловимой остротой. — Я заслужила. Восемь лет в четырёх стенах, готовка, уборка, его бесконечные отчёты… Я что, не человек?
Эмре рассмеялся, подойдя ближе. Его тёмные кудри блестели от солёной воды, а в глазах плясали искры. Он присел на край её шезлонга, слишком близко, и Кристина не отстранилась.
— Ты — огонь, Кристин. Но огонь иногда сжигает всё вокруг, знаешь?
***
Я, Степан, в это время сидел в офисе, где кондиционер гудел, как старый трактор, а экран монитора выжигал глаза. Тридцать пять лет, рубашка с мятым воротником, галстук, который я ненавидел, но носил ради приличия. На столе — недопитая чашка кофе и папка с отчётами, которые нужно было сдать к вечеру. А ещё — сообщение от Кристины:
"Турция — рай! Не скучай, милый!" Смайлик с сердечком.
Я смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Не боль, пока нет. Просто… пустота.
Мы с Кристиной поженились девять лет назад. Она была как искра — яркая, непредсказуемая, с улыбкой, от которой хотелось жить. Я тогда только устроился в контору, тянул лямку младшего менеджера, но верил, что всё впереди.
Кристина мечтала о путешествиях, о платьях, как у блогерш в социальных сетях, о жизни, где нет места серым будням. Я обещал ей это. Ипотека на двушку в спальном районе, кредит на машину, бесконечные "ещё чуть-чуть, и заживём" — всё ради неё.
Но чем больше я вкалывал, тем дальше она становилась.
Её глаза, когда-то тёплые, как июльское утро, теперь смотрели на меня с усталостью. Она всё чаще залипала в телефоне, лайкала чужие фото с Мальдив и Бали, а дома ворчала: "Степан, ты вечно на работе. Когда мы начнём жить?"
Я любил её. Любил, даже когда она уехала в Турцию на две недели, а я остался платить за квартиру, за машину, за её новую сумку, которую она "не могла не купить".
Мать Кристины, Татьяна Ивановна, только подливала масла в огонь.
"Степан, — говорила она, поправляя свои крашеные локоны, — мужик должен обеспечивать. А ты что? Копейки приносишь, а моя девочка вянет!"
Пляж в Анталье гудел, как улей. Кристина танцевала под ремикс турецкого попа, её бёдра покачивались в такт, а Эмре не отводил глаз. Он подхватил её за талию, закружил, и она рассмеялась — громко, свободно, как не смеялась уже годы.
— Ты сумасшедший! — крикнула она, откидывая волосы назад.
— А ты — королева, — Эмре подмигнул, и его рука задержалась на её талии чуть дольше, чем нужно.
Ночь опустилась на побережье, как тёмный бархат. Они сидели на песке, подальше от фонарей отеля. Волны шептались с берегом, а Кристина, поддавшись импульсу, позволила Эмре поцеловать её. Его губы были тёплыми, с лёгким привкусом мятного коктейля. Она закрыла глаза, и на секунду весь мир — ипотека, ссоры, скука — исчез.
— Это ничего не значит, — прошептала она, отстраняясь.
Эмре улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то хищное.
— Конечно, Кристин. Просто момент.
***
В Москве Роман, мой лучший друг, зашёл ко мне в офис с бутылкой пива и пакетом чипсов. Он был в своей обычной джинсовке, с лёгкой щетиной и ухмылкой, которая всегда означала неприятности.
— Степ, ты как зомби, — сказал он, плюхнувшись в кресло напротив. — Когда ты в последний раз спал?
— Не начинай, — буркнул я, не отрываясь от экрана.
— Ладно, ладно. Но я тут кое-что видел… — он замялся, и я впервые за вечер посмотрел на него.
— Что?
Роман достал телефон, открыл социальную сеть. Истории Кристины. Она в бикини, с коктейлем, а рядом — какой-то парень. Тёмные волосы, белозубая улыбка, рука на её плече. Подпись: "Лучший вечер!"
— Это, брат, не просто отдых, — сказал Роман, и его голос стал тише. — Я порылся в комментах. Его зовут Эмре, аниматор в их отеле. И он, похоже, не только коктейли ей мешает.
Я смотрел на экран, и кровь стучала в висках. Не хотелось верить. Не хотелось даже думать. Но где-то внутри уже зарождалась буря.
Дома я листал её переписки. Кристина оставила ноутбук открытым, и я, сам не зная зачем, зашёл в её Telegram. Сообщения от Эмре. "Ты сладкая", "Когда снова увидимся?", "Москва слишком холодная для такой, как ты". Я читал, и каждый смайлик, каждое "милая" било, как пощёчина.
Когда она вернулась, я встретил её в аэропорту.
Кристина выглядела как с обложки: загар, новое платье, улыбка. Но я видел её иначе — как будто впервые.
— Скучал? — спросила она, чмокнув меня в щёку.
— А ты? — мой голос был ровным, но внутри всё кипело.
Дома начался разговор. Нет, не скандал — я не кричал, не бил посуду. Просто спросил:
— Кто такой Эмре?
Кристина замерла. Её глаза, всегда такие быстрые, забегали.
— Просто аниматор. Весёлый парень, и что?
— А то, что ты с ним целовалась. На пляже. Я знаю, Кристин.
Она вспыхнула, но не от стыда — от злости.
— И что? Я там отдыхала, Степан! Жила, дышала, чувствовала себя женщиной, а не посудомойкой! А ты? Ты только и делаешь, что сидишь в своём офисе и платишь за эту чёртову квартиру!
Я молчал. Слова застревали в горле. Она продолжала:
— Я устала, Степан. Устала от твоей рутины, от твоих "потерпи, будет лучше". Где лучше? Где?
— Значит, это я виноват? — спросил я тихо. — Я вкалываю, чтобы у нас было будущее, а ты… ты с каким-то аниматором…
— Ничего не было! Просто момент! — она почти кричала. — А ты даже не замечаешь, как мне тяжело!
Я ушёл в другую комнату. Не хотел больше слушать. Не хотел видеть её.
На работе Маша, моя коллега, заметила, что я сам не свой. Она была не из тех, кто лезет в душу, но её тёплые карие глаза всегда будто говорили: "Я здесь, если нужно".
— Степан, ты в порядке? — спросила она однажды, когда мы остались в офисе вдвоём.
Я покачал головой. И, сам не ожидая, рассказал. Всё. Про Кристину, про Эмре, про то, как я чувствую, что моя жизнь — это бег в никуда.
Маша слушала, не перебивая. А потом сказала:
— Ты не можешь жить только ради неё, Степан. Ты тоже человек. Что ты сам хочешь?
Я не знал. Впервые за годы я задумался: а чего хочу я?
Кристина уехала к матери. Татьяна Ивановна, конечно, встала на её сторону. "Моя девочка заслуживает лучшего!" — кричала она по телефону. Я не спорил. Просто работал, платил по счетам и пытался понять, кто я без Кристины.
Роман приходил почти каждый вечер. Приносил пиво, включал старые комедии, пытался вытащить меня из ямы.
— Степ, — сказал он как-то, — ты лучше, чем эта история. Она сделала выбор. А ты сделай свой.
Я начал меняться. Записался в спортзал, стал чаще гулять, даже сходил с Машей на выставку современного искусства — просто так, без мыслей о чём-то большем. И с каждым днём я чувствовал, как пустота внутри заполняется чем-то новым. Не любовью, не местью — собой.
Кристина вернулась через месяц.
Без загара, без улыбки. Она сидела на кухне, теребя край скатерти, и говорила:
— Я была дурой, Степан. Эмре… он просто… он никто. Я хочу всё исправить.
Я смотрел на неё и понимал: я её больше не люблю. Не ненавижу, не презираю — просто не люблю.
— Кристин, — сказал я, — я не хочу исправлять. Я хочу жить.
Она заплакала, но я не чувствовал вины. Впервые за годы я чувствовал себя свободным.
Теперь я сижу в кафе с Машей. Она смеётся над моей шуткой, а я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь — по-настоящему. Ипотека всё ещё висит на мне, как старый рюкзак, но я знаю: я справлюсь. Не ради кого-то. Ради себя.
Прошло время.
Я стоял на балконе турецкого отеля, глядя на море, которое переливалось под солнцем, как расплавленное золото. Анталья пахла солью, апельсинами и свободой. После всего — ссор, пустоты, Кристины — я решил: хватит. Две недели отпуска, билет в один конец, никаких планов. Только я и море.
— Первый раз в Турции? — голос за спиной был мягким, с лёгкой хрипотцой.
Я обернулся. Девушка в лёгком сарафане, с короткими каштановыми волосами и веснушками на носу, держала в руках стакан с лимонадом. Её глаза, зелёные, как мятный коктейль, смотрели с любопытством.
— Ага, — кивнул я, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Степан.
— Вика, — она улыбнулась, и я заметил ямочку на её левой щеке. — Если что, держись подальше от аниматоров. Они тут мастера заговаривать зубы.
Я рассмеялся, впервые за месяцы — легко, без тяжести в груди. Вика оказалась из Питера, тридцать лет, дизайнер-фрилансер. Она приехала в Турцию не за загаром, а за вдохновением.
"Море, — говорила она, — это как перезагрузка. Смотришь на него, и все проблемы — пфф, растворяются."
Мы с Викой проводили дни вместе, будто знали друг друга годы. Утром пили кофе в маленькой кафешке у набережной, где старик-хозяин напевал турецкие песни.
Днём гуляли по старому городу, где улочки вились, как ленты, а стены домов были покрыты мозаикой. Вечерами сидели на пляже, и Вика рассказывала о своих проектах, о том, как однажды рисовала логотип для кофейни прямо на салфетке. Я слушал и ловил себя на мысли: я не просто отдыхаю. Я живу.
Однажды, под звёздами, она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от песка.
— Степан, — сказала она, глядя на море, — ты будто боишься быть счастливым. Почему?
Я хотел возразить, но слова застряли. Она была права. Годы с Кристиной, ипотека, работа — я забыл, как это: радоваться без оглядки. Вика наклонилась и поцеловала меня — мягко, но уверенно. И я ответил, чувствуя, как что-то внутри оживает.
— Поедешь со мной в Москву? — спросил я, сам не веря своим словам.
Она рассмеялась, откинув голову назад.
— Только если там есть нормальный кофе. И ты перестанешь хмуриться.
Москва встретила нас дождём и серостью, но Вика будто принесла с собой кусочек турецкого солнца. Она поселилась у меня, в той самой двушке, где ещё витали тени ссор с Кристиной. Вика не пыталась их стереть — просто заполнила пространство собой. На подоконнике появились её эскизы, на кухне — баночки с травами, а в гостиной — её смех.
Кристина узнала о Вике через неделю.
Роман, как всегда, не удержал язык за зубами, и вскоре я получил сообщение:
"Серьёзно, Степан? Уже тёлку привёз?"
Я не ответил. Но она не унималась. Звонила, писала, а потом заявилась к нам домой.
— Это что за цирк? — Кристина стояла в дверях, её глаза сверкали злостью, а волосы, когда-то идеально уложенные, теперь торчали в беспорядке. — Ты меня выкинул, а сам с какой-то… с этой?!
Вика вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Спокойная, но с лёгкой улыбкой, как будто Кристина была просто шумным соседом.
— Привет, — сказала она. — Чаю хочешь?
Кристина задохнулась от возмущения.
— Я подаю на развод! И квартиру заберу, Степан! Ты мне всю жизнь сломал, а теперь с ней тут?!
Я смотрел на неё и чувствовал… ничего. Только усталость.
— Кристин, — сказал я тихо, — квартира в ипотеке. Ты не платила ни рубля. Иди домой.
Она ушла, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали. Развод был быстрым, но грязным. Кристина наняла адвоката, требовала половину квартиры, алименты, даже моральный ущерб.
Татьяна Ивановна звонила каждый день, кричала, что я "разрушил её девочке жизнь". Но судья выслушала все доводы и постановила: квартира остаётся мне, ипотеку плачу я. Кристина получила только свои вещи и пару тысяч за "эмоциональные страдания".
Мы с Викой начали жить вместе. Она работала над своими проектами, сидя на диване с ноутбуком, а я возвращался из офиса и находил её в окружении карандашей и эскизов.
Иногда она заставляла меня готовить с ней ужин — мы смеялись, когда у меня подгорали оладьи, или танцевали под её плейлист, где турецкий поп мешался с питерским инди.
Ипотека всё ещё висела на мне, как старый долг, но теперь я платил её не ради Кристины, не ради "будущего". Ради себя. Ради Вики, которая каждое утро варила кофе и целовала меня в висок, говоря: "Степа, я люблю тебя, мой мальчик"
Однажды вечером, когда дождь барабанил по окнам, Вика достала альбом и показала мне набросок: наш дом, залитый светом, с видом на море.
— Это не про Турцию, — сказала она, улыбаясь. — Это про нас. Куда бы мы ни поехали.
Я обнял её, и впервые за годы почувствовал: я дома.
Прошёл год.
Москва всё так же шумела за окнами, но теперь её гул казался не раздражающим, а живым, как дыхание города. Ипотека, как упрямый попутчик, всё ещё тянула за собой ежемесячные платежи, но я привык. Последний взнос был уже не за горами — я видел финишную черту, и это грело.
Вика изменила всё. Наша двушка, когда-то серая и пропитанная тенью Кристины, теперь дышала теплом. Стены украшали её рисунки: наброски моря, улочек Антальи, моего лица, когда я, неуклюже улыбаясь, пробовал танцевать с ней под турецкую музыку.
На кухне всегда пахло специями — Вика обожала экспериментировать, и я, ворча для вида, уплетал её шакшуку или адана-кебаб. Она смеялась, видя, как я морщу нос от острого перца, и целовала меня, пока я не начинал смеяться в ответ.
— Степан, — сказала она однажды, сидя на подоконнике с кружкой кофе, — ты когда-нибудь думал, что будешь вот так… счастлив?
Я посмотрел на неё — волосы растрёпаны, в моей старой футболке, с карандашом за ухом — и понял: нет, не думал.
— Не думал, — признался я. — Но ты, Вика, как-то это устроила.
Она улыбнулась своей улыбкой с ямочкой и потянула меня к себе. За окном шёл снег, первый в этом году, и Москва, укрытая белым, казалась мягче, добрее.
Кристина иногда писала. Короткие сообщения, полные то злости, то сожаления. "Ты счастлив с ней? А я одна". Я не отвечал. Не из мести — просто не хотел возвращаться в тот холод, где жил раньше.
Роман, встречая меня за пивом, подтрунивал: "Степ, ты теперь как из рекламы счастливой жизни. Где мой старый угрюмый друг?" Но его глаза блестели — он был рад за меня.
Маша, моя коллега, недавно вышла замуж. На свадьбе, куда мы с Викой пришли вместе, она шепнула мне: "Я же говорила, Степан. Ты заслужил своё." Вика, танцуя со мной под медленную мелодию, подмигнула Маше, и я понял: они давно спелись, как две заговорщицы.
В тот вечер, когда я внёс предпоследний платёж по ипотеке, мы с Викой сидели на диване, укрывшись пледом. На столе стояла бутылка вина, а в ноутбуке Вики светился её новый проект — логотип для какого-то стартапа. Она зевнула, прижавшись ко мне, и вдруг сказала:
— Знаешь, я тут подумала… А что, если мы однажды уедем? Не насовсем, но… туда, где море. Построим домик, как в моём эскизе. Ты, я, кофе по утрам. И никаких ипотек.
Я посмотрел на неё, на её зелёные глаза, в которых отражался свет лампы, и почувствовал, как сердце бьётся ровнее, увереннее.
— Звучит как план, — сказал я. — Но только если ты будешь варить кофе.
Она рассмеялась, ткнув меня локтем, и я обнял её крепче. За окном Москва засыпала под снегом, а я знал: что бы ни ждало впереди, мы справимся. Вместе.
Ипотека заканчивалась, но наша история — моя и Вики — только начиналась.