Кукушки. Глава 25
Он метался по избе как загнанный в клетку вепрь, не зная, что делать дальше, но твердо уверенный в том, что Секлетинья от него не отстанет и испортит жизнь всем.
Есть такая категория людей, которым чужая жизнь не даёт покоя. Кажется, им, что для кое-кого и солнце ярче светит и трава на их дворе зеленее. Подсматривая и завидуя, вздыхая от несбывшихся надежд они не замечают, что собственная жизнь прожита в пустую и конец её близок. Одышливо шагая Секлетинья плелась по пустынной деревенской дороге, останавливаясь, чтобы перевести дух.
Сотни мыслей роились в её голове, выстраивая дальнейший план её действий, от того не заметила она, как оставленные на воле стрелецкие кони, сорвавшись с места из-за глупых ребятишек, решивших на них покататься, несутся навстречу ей. Погруженная в собственные мысли, стоя посерёд улицы она не успела почувствовать удара копытом от взбесившегося от страха жеребца и умерла мгновенно, не успев почувствовать ни боли, ни страха, словно никогда и не жила на этом свете. Табун пробежал мимо, а в пыли осталось лежать тело старухи, не знавшей любви ни к людям, ни к себе.
Вернувшаяся с покоса Пелагея первым делом увидела стоящий на крыльце сундук с общинными иконами и книгами, потом обнаружила беспорядок в избе словно кто-то здесь что-то в спешке искал, а вот самого мужа найти так и не сумела, хотя они с дочерьми обошли всю деревню и даже заглянули в дома других толков.
У Костоламовых их встретили слезами, семья начала подготовку к похоронам Секлетиньи. Хотя встретившая её Любава на удивление была спокойна, деловито распоряжаясь домочадцами.
-Феофана Терентьевича нынче не видала, да разве ж он не на покосе с тобой был? –удивилась она, встретив гостей на крыльце.
-Дела у него в деревне сегодня были неотложные, -ответила ей Пелагея, отмечая про себя, как хороша стала хозяйка дома, спокойная, уверенная красота, которую не портили скорбные морщинки у рта, - вернулись, а его и след простыл. Ты уж прости, что к вам наведались, может гости ваши что-то знают о нём? -спросила она.
-Дмитрий Иванович туточки целый день был, а стрельцы его с нашими мужиками на покосе работали. Да ты сама спроси у него, вон он идёт, в лоб не подаст, -хозяйка показала рукой на гостя, идущего откуда-то к сеннику, где они спали, -да не обессудь, слыхала небось, что у нас произошло? Прибрал бог Секлетинью, отмучалась бедная. В последнее время всё заговаривалась, трепала, что не попадя, говорят люди и с тобою задружилася? Не поведаешь мне, о чем вы, душеньки, болтали, кому косточки перемывали? Что матери моей от тебя надобно было?
- Ногами она мучилась вот и приходила за травами да настоями, а уж боле и не было ничего, -твёрдо ответила ей Пелагея, решившая даже под страхом смерти молчать о том, что поведала ей Секлетинья.
-Не стану отвлекать вас от скорбных дел, прогуляюсь до стрельцов, может они где видали моего Феофана? – оборвав разговор, она отвернулась от Любавы, но прекрасно расслышала её последние слова:
-За травами приходила, говоришь, к тебе? Ну-ну, поговорим мы ещё с тобой, чуть позже, обязательно поговорим!
Усталые стрельцы отдыхали, Дмитрий Иванович, рыскавший целый день по округе, сидел возле сенника, чтобы не мешать своим людям. Увидев его суровый взгляд Пелагея поначалу испугалась, но вспомнив опасения мужа, что прибыли они якобы по его душу и как мерзнет её муж холодными ночами, всё же решилась и подошла.
-Уж дозвольте вас отвлечь, Дмитрий Иванович, но не видали вы сегодня моего Феофана Терентьевича, хроменького, жилистого такого, росточка небольшого, на язык вострого? Стемнело уж, а я всё Кокушкино обошла, нигде нет, и что примечательно, не мог он никуда далеко отойти он и местности нашей совсем не знает и в лесу заплутать может.
-Сдаётся мне, что сбёг ваш муженёк, -ответил ей стрелец, прикусывая крепкими зубами травинку, сорванную у своих ног.
-Как сбёг? –растерялась Пелагея, -а куда? –глупо спросила она.
-Это тебе лучше знать, только видел я, как пробирался он задами к большаку, что в сторону Шорохова ведет, с котомкой в руках. Стало быть, ищи ветра в поле, как говорится, а мужика своего тебе больше не видать!
-Что ж погоню за ним не устроили? Из-за него вы в деревню нашу пожаловали и так просто отпустили? –отчаянно спросила женщина, быстро вытирая ладонью слёзы со своего лица.
-Да на черта он нам сдался, вероотступник? Предавший однажды, предаст не единожды. Ушёл, как тать, туда ему и дорога, а ты слезы вытри и домой ступай, нет мужика и такого не надобно!
-Много вы понимаете в мужиках-то, Дмитрий Иванович, дети у нас! –выкрикнула Пелагея и, взмахнув подолом юбки, резко развернулась, чтобы уйти.
-Тьфу, -выругался он, -жена не умна-дому проруха, -сказал мужчина вслед ей.
-Что тут у вас? –спросила его, подошедшая Любава, не сумевшая сдержать своего любопытства.
-Мужика своего ищет, а я видел, как он из деревни уходил, -ответил Дмитрий Иванович вставая с чурбака и пристально смотря на хозяйку дома. Он давным-давно нашел того, кто ему был нужен и нарушив наказ митрополита, ждавшего отступника в Тобольске, человека этого тайно умертвил и теперь всё время откладывал их отъезд из-за Любавы. Спешить было некуда, да и везти к митрополиту тоже, от того и отсиживался он в Кокушках, прирастая к этому месту.
Да и сотоварищи его поглядывали на местных баб, готовые забыть о вере и перейти в новую. Сказывалась усталость от их длительной службы, жила в стрельцах обида и на Петра Алексеевича из-за которого остались они, по сути, не у дел. И хоть жила в них жестокость, за время своей службы насмотрелись они всякого, война –такое дело, тут не до нежностей, но почему каждый раз, когда он смотрел на эту женщину у него перехватывало дыхание.
Любава не замечала, того, что он постоянно наблюдает за ней: вот она примешивает тесто, огорченно качая головой от того, что оно не поднимается, вот прогнувшись в стане несёт деревянную бадью, а здесь полощет бельё на реке, смеётся, украдкой вытирает слёзы, покорно выслушивает разглагольствования красномордого мужа. Эта женщина тихо, исподволь, вошла в его душу, поселилась в ней и теперь он не знал, что со всем этим делать.
-Да что ж такое! –воскликнула Любава, -неужели Феофан сбежал? А как же Пелагея и дети? Не велик он на хозяйстве был, а всё же мужиком звался, а теперь что же, живи жена как можется?
-Что –то вы, Любава Григорьевна, раскраснелись совсем, словно близкого какого потеряли, -от внимательного стрельца не укрыть волнения, -ушёл и Бог с ним, ещё небось вернётся, в миру таким места нет, а вас вон Савин Перфильевич у крыльца дожидаются, -сказал он собеседнице, которая, стоя спиной к дому мужа не видела. Савин терпеть гостей не мог, всё подсчитывал убытки, не учитывая их помощь в полях и был бы очень рад скорейшему их отъезду.
-Что он тебя хотел? –спросил он жену, нервно постукивая костяшками пальцев по перилам крыльца.
-Спрашивал будет ли завтра какая работа, ведь похороны у нас, -пояснила та, пытаясь внутренне себя успокоить. К счастью беспокоиться не стоило, толстокожий Савин не мог различить её чувства, было ли ей больно, или радостно-всё едино, словно она скамья. На которой он любил посиживать вечерами. А взваленная на него нагрузка за общину, оставленная на нём после отъезда Осипа и вовсе сделала его толстокожим.
-Поскорее бы они съехали, одно беспокойство от них, -сердито сказал он, поднимаясь по крыльцу вслед за женой. Та промолчала, скорбные минуты прощания с матерью предстояли ей и тратить время на мужа совсем не хотелось.
Как бы ни жила Секлетинья, а похоронена была со всеми почестями, успокоилась правда не рядом со свекром и свекровью, такого уж Любава допустить не могла, но место было красивое, сухое, на пригорке, откуда всё Кокушкино как на ладони видать было. Как не силилась Любава, но слезинки из себя выжать не могла, понапрасну терла сухие глаза. Не было у неё уважения к матери при жизни, не осталось и после её смерти.
Ночевать Феофан пристроился под большой березой, уложив под голову котомку, набитую разной ерундой, напиханной в неё со страху. Как только Секлетинья ушла, он тут же принял решение бежать, не думая при этом ни о ком.
Страх, дикий животный заполнил каждую клеточку его организма. В памяти живо всплыли рассказы о том, какие пытки устроил царь стрельцам после их бунта. Некоторых стрельцов, по рассказам пришлых купцов на ярмарках, колесовали. Сначала дробили им руки и ноги, а опосля поднимали на колесо, горизонтально укрепленное на высоком колу. На него клали виновного, а его раздробленные руки и ноги просовывали между спицами. Бррр, даже сейчас, думая об этом он вздрогнул, потирая озябшие под рубахой и зипуном руки.
-Нет, -думал Феофан, -живым я им в руки не дамся, велика Россея, пущай ищут. Решил скрыться он в дальнем ските, укрытым от остального мира лесами да болотами. По слухам, опять же, жили там люди скромно, своим трудом, не опасаясь гонений со стороны власти, ибо не всякий мог добраться до них. Ни капли сожаления не мелькнуло в нём по поводу Кокушек. Пришлым был, пришлым и остался, когда нет в человеке любви к своей родине, так и нет её к людям.
Уезжая Дмитрий Иванович исхитрился остаться с Любавой наедине. Стрельцы ожидали его за околицей, а он всё медлил, ожидая, когда она выйдет за ворота. Пойманный в подворотне Анфимка доложил, что матушка вынимает хлеб из печи и клятвенно обещал передать его просьбу о встрече. Стояло раннее утро, жиденький туман поднимался над рекой, касаясь пожелтевших листьев на кустах, которые тут же тихо падали в воду, уносимые течением.
-Так и я, -подумал про себя Дмитрий Иванович, -несет меня река жизни, как этот листочек, а куда неизвестно, а ведь я ишшо и не жил вовсе! Тоскливое его настроение было связано с одной причиной, до боли в сердце ему не хотелось уезжать из Кокушек, к которым он прикипел. За долгое отсутствие на службе ждало его наказание, но не его он боялся, а разлуки с любимой женщиной. Та вышла розовая от тепла печи, прижимая к груди белую тряпицу с калачом, испеченным ею собственноручно для него.
Это лето стало переломным и в её жизни. Напрасно думал гость, что не замечает она его взгляды, не чувствует его интереса. Тяжким грузом лежала на её плечах забота о семье, сыне и целой общине, не оставляя места для чужой любви. Но всё же пылал в её сердце малюсенький огонь надежды, согревая мыслью о том, что кому-то она дорога. Старше стала Любава, строже к себе, прежде чем сделать шаг сто раз обдумает, только после шагает дальше. Что ей любовь стрельца? Вечные скитания? Потеря сына? Собственная порушенная жизнь? Оттого и держала дистанцию с гостем, даже вида не подавая, что люб он ей.
-Скатертью дорога вам, Дмитрий Иванович, -тихо сказала она, поклонившись и подавая ему хлеб, -пусть она будет белой и минуют вас беды и несчастья.
-Благодарствую, хозяюшка! –ответил ей стрелец, с благодарностью принимая гостинец, -за всё благодарю, за хлеб, за соль за гостеприимство ваше, дай Бог свидимся ещё, не будет ли у вас какого-либо пожелания, просьбы ко мне?
-Отчего же, Дмитрий Иванович, имеется одна -разыщите, по возможности, моего дядюшку, Логинова Осипа Трофимовича и сыновей его Лучку и Ивашку, уехавших по надобности в Тобольск и безвестно там сгинувших уж боле года, -попросила Любава.
-Что в моих силах всё сделаю, - пообещал собеседник и оглянувшись по сторонам, не видит ли кто, протянул ей лестовку, которую изладил, крадучись сам, понимая, как много значат они в жизни кокушенцев.
-Это тебе милая, чтобы помнила меня и знала, вернусь, -сказал он, не решаясь даже обнять Любаву.
-А это вам, - она протянула ему белый платок с вышитыми по углам одинаковыми узорами, выражавшие её чувства. Получить такой считалось за счастье, ведь так женщина говорила о своей любви без слов. Дмитрий Иванович молча принял дар, пряча его под кафтаном и вскочив на коня махнул на прощание рукой.
Глядя на то, как удаляется он от дома она с одной стороны почувствовала облегчение от того, что прошлая жизнь со службами в молельном доме вернется в привычное русло, но ей стало грустно от того, что она никогда не увидит больше Дмитрия Ивановича.
-Матушка, -позвал её Анфим, выглядывая из-за калитки, -тятя велел передать, что на службу пора.
-Иду, мой соколик, иду, -отозвалась Любава, в последний раз взглянув на маленькую точку в конце улицы.