Шалости лесной бабайки
Марья вернулась домой поздно, но Романова дома не оказалось.
На неё тут же напала страшная усталость, которую она поспешила обратить в пофигизм. Но вскоре деланное безразличие сдуло, как пыль с подоконника. Она прождала мужа весь день и всю ночь. Сутки тупо уговаривала себя, что радуется его отсутствию, как ликуют школьники, когда строгая училка простудилась.
Но на второй день внушённая радость дала сбой: в сердце завёлся зверёк тревоги, который вскоре вырос в зверюгу с клыками паники.
Она ретроспектнулась в совместное утро и застала мужа у зеркала. Он обрызгался чем-то душистым, запустил по волосам электрические щипцы, творя кудрявую волну с макушки до левого виска, и критически осмотрел результат. А потом – фьють! – пропал, не оставив ни намёка на маршрут. Обрезал след, как спецназовец. Научил его этому фокусу, конечно же, Огнев, не иначе.
И тут Марью как молнией прошибло: свершилось! Нашёл свежую подружку – персик только что с дерева, с пыльцой на ресницах. Дело за малым – добыть улики и выдать финал, достойный Шекспира.
– Так! Всё! Боли больше нет! Вся вытекла, как сок из арбуза! Пусть теперь ЕМУ будет больно! – бубнила она себе под нос. – А у меня на душе – тишь да гладь и никакой кровавой драмы.
Марья заставила себя приподняться над сумасбродным положением вещей, в котором жила много лет, и увидела сторонними глазами: это же чудовищно! Офигела: это ж мрак! Кто-то из двух мужчин – менее упёртый, более мудрый – должен был уступить. И, похоже, мудрецом оказался Свят. Респект и уважуха.
Она послала телепатему Огневу:
“Романов слился! Ура!”
И тут зазвонил телефон. Настоящий! С трубкой! Марья удивилась, как кошка, услышавшая голос хозяина из стиральной машины. С роднёй и близкими у неё давно уже телепатическая связь – прямая, как рельсы. А с внешним миром – всё через фильтры, секретариаты и шлагбаумы.
Телефон трещал настойчиво. Марье в лом было снимать трубку. Нехотя ткнула пальцем в зелёный кружок. Незнакомый, театрально поставленный мужской голос спросил:
– Ваше величество Марья Ивановна?
– Да, – боязливо ответила она.
– Ради Бога, простите за вторжение.
– Слушаю.
– Это Курочкин, директор «Мосфильма». Мы уже одиннадцать раз посылали вам на почту предложение сыграть главную роль. Сценарий – трижды. Ни ответа, ни привета. А режиссёр Потёмкин просит от вас только одно из двух слов: «да» или «нет». Но вся съёмочная группа молится за «да». Простите за навязчивость – не хотели потревожить…
На последней фразе в голосе мужчины тонко прозвенела слеза. И сразу после пришла эсэмэс – номер Потёмкина. Киношники вышли на прямую линию. И она решилась.
Известила Ивана и Веселину с Марфой, мол, Романов пропал, как утренний туман. Связалась с Андреем. Тот, не моргнув, сообщил, что буквально вчера царь был жив-здоров, хохмил вовсю и, судя по всему, жизнь начал с чистого листа и новым шрифтом. Свершилось!
Марья внутренне обмякла. Всё понятно. Искрит, значит, счастлив.
– Не парься, милая, отдыхай от него, – участливо добавил Огнев. – Перезагрузка.
– Но я хотела получить у него разрешение на киносъёмку, – несмело возразила Марья.
– Давай рассуждать логично. Романова нет – некому разрешать. Прояви капельку самоволия. За детьми присмотрит Веселина. Я, если что, подменю. Ежели государь начнёт интересоваться, доложу.
– Спасибо. А то фильмачам уже крышу сносит от ожидания.
– Тебе срочно надо заняться чем-то новым! А то ты у нас – королева самоедства. Уже начала, да?
– Ну, может, чуть-чуть…
– Вот и хватит! Всё идёт по плану. Веруй в добро. И передавай привет фильмачам.
Марья минут десять сидела, тупо уставившись в пустоту. В голове почему-то поплыли спирали ДНК. Она даже спросила себя: «С чего бы эти завитушки? Какая-то подсказка или полное безмыслие?"
Ну что ж, Потёмкин... Легенда из слухов. В лицо – не видела. Но министр культуры Кеша клялся: талантище, лихой, редкий и с приколами. Марья набрала его номер. Ответил моментально, будто сидел с телефоном в обнимку.
– Ждём вас, ваше величество, как весны после марта, – прогудел ей в ухо сочный, взволнованный бас профундо. – Всё готово. Даже когда вы молчали, мы ждали. И, слава Богу, дождались. Сколько времени вы можете нам уделить?
– А сколько надо?
– Год.
– Ого. Не слабо. У меня с режиссёрами вообще-то по дублю, редко когда два.
– Придумаем что-нибудь. Картина – на четыре времени года. Но ваше участие оптимизируем. Завтра за вами приедет машина. Подпишете контракт, познакомитесь с командой, а если не передумаете – начнём снимать. Во сколько заехать?
– Чем раньше, тем лучше.
– Тогда в семь.
– Решено.
Марья запихнула вещи в чемодан, подозревая, что новая хозяйка дома их выкинет без зазрения совести. Приклеила к поклаже записку для Тузиковых: мол, вышлите это всё в «Сосны», ладно?
Прошлась по дому в последний раз. Погладила изящную спинку кровати – шедевр неизвестного резчика. Окинула взглядом интерьер, подстроенный под её вибрации. Села, загрустила. Попрощалась с уютом. Представила, как забьётся сердечко новой пассии Романова, когда он приведёт её сюда. И… смогла пожелать им счастья. Искренне.
Сказала пространству: «Святослав, люблю тебя. Но ты мной уже объелся. Я жадная была – двух лучших себе заграбастала. А ведь ты заслуживаешь тишины и голубки, а не трескучей сороки. Мне тут без тебя невыносимо. Прости и прощай. До свидос, милый дом!»
И что удивительно – не разрыдалась. Только под ложечкой заныло. Возможно, потому что сердцу Романова правда пора в тёплую ванночку новых отношений. А она, сухофрукт Марья, перекочует на задний ряд его жизни. Пусть персик сияет на сцене.
Подошла к зеркалу. Покрутилась. Как всегда – восемнадцать. Щёки – с ализариновым румянцем. Весёлая, игривая, фигуристая. Радость с золотыми локонами!
– Марья, полюби себя, наконец! Не дай стереть свой блеск! Не раскисай, старушка, – бурчала она себе, перебирая в телефоне треки в поисках чего-нибудь драйвового.
И напоследок зажгла! Станцевала, как в лучшие годы – с дивана на диван, со стула на кресло. Подпевала, хохотала, летала. Потом завалилась на пушистое покрывало. Передышала. Поднялась. Навьючилась рюкзаком с лучшими платьями. И – в «Сосны».
Там она, наконец, выдохнула. Достала ноутбук, пробежалась глазами по сюжету будущего кино. Любовная комедия – весёлая, живая, смешная до икоты… Но вот герои какие-то подозрительно знакомые. Да и повороты сюжета – как будто кто-то подглядел её жизнь, переодел в рюшечки и решил сунуть на экран.
Сценарист – некий Никтошкин. Таинственный, как слитый пароль от вайфая. Марья забила имя в поисковик – тишина. Ни фотки, ни интервью, ни ссылочки на соцсети. Что за гений-инкогнито из лесной чащи?
«Ну да ладно, – подумала она, – главное, чтобы новые впечатления забили старые».
Утром она проснулась, как роза в каплях росы, и выехала на киностудию. Машина подкатила к чёрному входу – чтобы избежать лишней шумихи. Но не получилось: прожжённый киношный люд уже прознал, кто едет, и сгрудился у подъезда. Хотели увидеть собственными глазами ту самую Марью – мифическую даму с царственным флёром, про которую говорили, будто она и в тапочках ходит, как по красной дорожке.
Офицер сопровождения галантно открыл дверцу. Из салона вылетела пушинка – Марья. Лёгкая, как весенний воздух. Статуэтка из мифов: в шёлковом платье, с копной янтарных кудрей, с сияющими глазами и аурой неприступности с изюминкой. Ощутимый аромат недосягаемости исходил от неё.
Она оглядела собравшихся – взглядом не царицы, а скорее, доброй волшебницы. Офицер что-то шепнул ей, она хохотнула, и толпа выдохнула: она не кусается!
Прошла за сопровождением внутрь – и тут же угодила в символические объятия режиссёра. Высокий, с иголочки одетый, сияющий от гордости, как свежий лакированный паркет.
– Потёмкин Светозар Кармелович, – представился он.
Марья едва не прыснула, услышав эту взрывную комбинацию имени-отчества. Протянула руку – тот поцеловал её с такой торжественностью, будто вручал медаль «За Красоту и Устойчивость».
– Прошу в кабинет! – с волнением произнёс он, кивая на дверь.
Она окинула его внимательным взглядом. Брюнет под сорок, седина на висках – солидность и статус. Глаза – как угольки на гриле. Энергетика: властная, горячая, с примесью «достану из-под земли и сотру в порошок». По отчеству – стопроцентный испанец. Фамилия – артистический камуфляж. В нём угадывался бабник. Ну или роковой соблазнитель. И порода, конечно. Такой просто обязан наклепать как можно больше детей!
Кабинет – как музей тщеславия. Призы, грамоты, венки, кубки – всё, что блестит, и всё, что не стыдно показать истеблишменту. Команда – человек пятьдесят – набилась внутрь, как селёдки в бочку.
Потёмкин подвёл Марью к столу, представил коллегам.
– Ребята, я свой человек. Просто зовите меня Марья Ивановна. Чего не выношу – так это матерщину. Ну вы поняли? – сказала она с доброй, но железной улыбкой.
Команда согласно закивала. По сигналу Потёмкина народ потянулся представляться. Она каждого выслушала, обсудила нюансы. Попросила режиссёра: ей грим – по минимуму. Наряды – только по согласованию. Каблук – максимум пять сантиметров. И пожалуйста – дайте немного поимпровизировать!
И тут появился он. Герой-любовник. Рослый, красивый, лет двадцати пяти. Зовут… Святослав. Фамилия – Ромашкин. Марья чуть не присела. Вселенная, ты серьёзно? Улыбнулась с привкусом грусти – парень это заметил.
Светленький, с глазами как небо над Иртышом, робкий, как выпускник перед первой сессией. Медовые соты в человеческом обличье.
– Как тебя дома зовут? – спросила она.
– Святик. Иногда Святыш. Ну или… Святуха.
– А однокурсники?
– Ну, бывало: Святка.
– А я буду звать тебя Ромкой. По сценарию. А ты меня – Маней. Тет-а-тет можно на «ты».
– Буду рад влюбиться в тебя, Маняша, ок? – хмыкнул он, склоняясь чуть ближе. – Только ты давай по-настоящему люби! Чтобы зритель это прочувствовал!
Марье в этой лирической комедии, между прочим, предстояло сыграть почти саму себя. Простую девчонку-сиротку, влюбившуюся в благородного соседа – золотого мальчика по имени Ромка. И пошло-поехало: любовь, мечты, испытания, козни от могущественного завистника Андриана. Добрые люди, духи природы, животные – все на стороне влюблённых. А злобного Андриана играл сам Потёмкин.
Марья не могла не заметить: режиссёр в адрес Ромашкина фыркал и шипел с какой-то честной злобой. По сюжету – ладно. Но и за кадром пробивались нотки ревности. Отрицательный персонаж повлиял на актёра, и тот переиграл самого себя.
Сценарий был улётный. Цельный клубок удиралок, догонялок, картофельных обстрелов, кувырков с круч в болота, спасений из подземелий, лазанья по деревьям, скачек на диких лошадях и гонок на тачках с двигателями, рычавшими, как разъярённые тигры.
А сверху – щедро приправлено шутками, диалогами, от которых люди валились со смеху, как кегли. Марью, правда, слегка удивил тот факт, что в сценарии не было прописано ни одного поцелуя. Только в финале – невинное объятие на фоне закатной природы.
«Вот бы Романов обрадовался, – подумала она. – Ни одного чмока, тисканья и прочей глупости. А сейчас ему всё равно – он там с новой зажигалкой уже по седьмому кругу стонет».
Сердце сжалось. Пришла мысль, что у него началась новая жизнь – а у неё… всего лишь новая съёмка. Чтобы не впасть в ревность, она заорала на себя в уме:
«Хватит! Влюблюсь, если что, в Ромку-Ромашку – вот так! С четверга на пятницу! И пошёл Романов… в кино! Смотреть!»
Фильм обещал быть бомбическим: свежий, юный, энергичный, визуально насыщенный, с настоящими чувствами, без пошлостей и морализаторских занудств. Марья загорелась. А если быть честной – вспыхнула, как спичка.
Первый эпизод начали снимать в тот же день. Их с Ромкой отвезли под Псков – на настоящую мызу с огородом мечты. Тыквенные плети, подсолнухи, курицы, копошащиеся в земле, и пафосный петух явно с актёрскими амбициями. Георгины, бархатцы, яблоня, под которой в траве валялась зелёноглазая рыжая кошка. Всё как из собственной памяти.
Марья влюбилась в эту милоту. Переключилась на героиню – и с концами. Марья Романова осталась где-то там, в тумане. Тут жила только Маня – девчонка с цыпками на руках, чёрными пятками и сердцем, жаждущим чистой любви.
Переодели её в блузку, вышитую гладью, и штапельную юбку с карманами. Ходить предстояло босиком, но заботливые костюмеры вручили ей чешки телесного цвета – чтобы царицыны ножки не превратились в декорации для фильма ужасов.
Камеры щёлкнули – и понеслось.
Маня вышла по тропке, пыльной, как совещание в архиве. Навстречу – Ромка. Шорты, майка в стиле милитари, спиннинг в руке, садок с рыбой. Встретились на узкой тропинке между стеной стоявшими репейниками с обеих сторон. И оба – ни шагу назад. Маня – потому что юбка порвалась сзади, а Ромка нечаянно сел на ежевику – сочную, предательскую, хорошо окрашивающую. Никто не хотел отступать и поворачиваться спиной.
Спор, спор, словечко туда, словечко сюда – и Маня его плетёной сумкой! А из сумки – яблоки! И на землю! Пока собирали – стукнулись лбами.
Взрыв. Искры. Бац – и готово. Любовь.
По классике жанра: Маня его обозвала бараном. Он обиделся. Ответил банально: дура. И она пошла вразнос – от свиньи до утконоса. Он взбеленился, надвинулся. Она дёру! Он за ней! И с того момента – не останавливались ни на минуту.
Игра шла по нарастающей. Марья была настолько органична, что сама удивлялась. Детство оживало – сценарий будто подглядывал в её дачную жизнь. Она стала девчонкой до мозга костей – солнечной, мокрой от дождя, с репьями на подоле и духом свободы. А Ромка, втянутый в её вихрь, превратился в самого настоящего экранного влюблённого – с блеском в глазах и феромонами в воздухе.
Но стоило на горизонте появиться Андриану – грозному богачу, злодею по призванию и по страсти, – всё переменилось. Стычки, как по мановению палочки, прекратились. Маня и Ромка сплотились против врага, как настоящие воины света.
Потёмкин – он по макушку вошёл в роль. Казалось, будто мстит юным голубкам за то, что они такие – юные и чистые. А он – израсходован, измят. И теперь хочет отмыться, соприкоснувшись с родниковой любовью. Или хотя бы откусить чистоты побольше.
В итоге своей мрачностью он усилил свет героев – и создал напряжение, от которого зритель пугался и хватался за подлокотник.
Съёмки шли как по маслу. Или, скорее, как по густой деревенской сметане – с душой, плотненько, с запахом травы и дымка. Никто не выпендривался, не срывал график, не устраивал пьяных капустников.
Марья стала сердцем и стержнем команды. Некоторые даже подтягивались к ней на утреннюю молитву перед сменой – просили вдохновения и света в душу.
Процесс длился всего три месяца – ровно, чётко, по секундомеру. Осень и зиму отсняли в павильоне, где листопады и метели были такими правдоподобными, что даже муха носа не подточила бы. Монтаж и озвучка заняли ещё месяц.
Когда пришло приглашение на финальное сведение видеоряда с музыкой, Марья даже растерялась. Успела подзабыть, как это – быть актрисой. Решила приехать, посмотреть со стороны – на себя, на фильм, на всю эту феерию.
Села на последний ряд зала, офицеры примостились неподалёку, деликатно, как тени. На экране заиграла мелодия, пошли титры… И вдруг появилась она, Маняша, девчонка с глазами «поверь мне», по уши влюблённая, невероятно милая, наивная и до слёз смешная.
Она забыла, что играла. Зритель внутри неё самой – поверил. Хохотала над своими корявыми падениями, дурашливыми репликами, мордашками в лопухах и диалогами, остроумнее, чем у куклачёвских котов.
Комизм не мешал романтике, а только усиливал. История получилась мягкой, светлой, с проказливым огоньком, но при этом – с шёпотом глубины.
Однажды во время съёмок Марья подвёрнула лодыжку. Врач уже раскатал бинт – готовился к серьёзной операции. Но Марья фыркнула, мол, не надо, само пройдёт. Потёмкин подмигнул, и Ромка… поднял Маню на руки.
Она машинально обвила его шею, как будто так и было в сценарии. Он понёс её сквозь чащу, бережно, но уверенно. Камеры бежали за ними – с флангов, сзади, сверху, только что не снизу. Иногда операторы путались в корягах, запинались о корни. И в эти секунды… Ромка успевал шептать ей глупости!
Марья шипела, отбивалась, хохотала, грозила карами, но выглядела при этом так, будто ей ужасно весело. А когда камеры догоняли, оба становились как ни в чём не бывало – строго по роли.
Но кульминация была впереди.
Во время переправы через болотце и ручей камера грохнулась в воду. Стоп. Задержка. Потёмкин заорал с берега:
– Стой, Ромашкин, убью! Мы в болоте, а не в Голливуде!
Но Ромка… оглох. Рванул дальше – в чащу. Остановился только под развесистым дубом с мхом цвета надежды. Уложил Маню на подстилку природы и стал целовать с такой самоотдачей, как будто до этого в жизни занимался только рыбалкой.
Марья очнулась и тремя лёгкими шлепками, чтобы не размазать грим, отогнала его от себя.
– Ром, ты чего? У нас в контракте про неуставные отношения ни слова! – напомнила она строго.
– Так я… это… Бабайка лесной навеял, – промямлил он и сделал глаза по пять копеек.
– Зачётно навеял! Ромашкин, тебя не учили, что нельзя трогать чужое без спроса?
– Прости! Мне вообще по закону положено бесплатное молоко за вредность! С тобой сниматься – это как дышать на тортик в диете. Нельзя, но хочется до слёз.
– Женат?
– Обручён.
– Женись – и получишь облегчение. В полный метр.
– Всё, расторгаю помолвку. После этих поцелуев других уже не хочу.
– Вот зря ты так! Я ж только подвернула ногу. А ты – уже в чувства.
– Марья Ивановна, пользуясь моментом… Если тебе когда-нибудь будет нужен настоящий мужик – надёжный, добрый, крепкий – вспомни обо мне. Я прилечу. Прискачу. Проползу, если надо. С любой точки земного шара.
Марья хмыкнула уголком губ:
– Ну смотри, Ромка. Возьму и позову.
Потом сделала вид, что спохватилась:
– Ты же понял, я пошутила?
– Нет. Это прозвучало как клятва. Я знаю, что тебе сейчас… пусто. И поэтому я просто буду. Где-то.
– Ты кто – чтец душ?
– Баловень судьбы. У которого теперь есть воспоминание о том, как он целовал царицу. И получил от неё три фирменные оплеухи. Внукам буду рассказывать.
И никто об этом эпизоде не узнал. Но Потёмкин сцену с болотом не вырезал. Даже наоборот – вставил всё, что успели снять, включая пробуксовку в лесу. Потому что выглядело это… чертовски правдиво и увлекательно.
Премьера была устроена с королевским размахом. Красная дорожка, живой оркестр, шампанское, тарталетки с красной и чёрной икрой, конфеты в фантиках, которые шуршали громче речей.
Люди пришли не просто смотреть кино – они шли на Марью. Шептались в фойе, шушукались в гардеробе, закатывали глаза в зале: «Вот она, сама!»
Марья держалась просто. Без короны, но с достоинством. Внутри – волнение. Но не то, что перед экзаменом, а тёплое, трепетное – как если бы ребёнок, которого ты вырастил, вот-вот впервые споёт в детском саду на утреннике. А ты сидишь, сжимая в рук шпаргалку, и надеешься: хоть бы не забыл, не уронил, не побежал к тебе с криком «мамочка».
Зал погрузился в темноту.
И началось.
На экране вспыхнула история. Легкомысленная, забавная, романтичная, как вальс на лугу. Марья снова Маня. Смеялась до упаду вместе с залом – над собой, над Ромкой, над трусливыми курами и храбрым петухом, над спасающимися от злодея влюблёнными. Над картофельной дуэлью, над беготнёй по деревьям, над шлепками по лбу, которые оказались нежнее ласки.
Зал ревел от восторга. Смех накрывал волнами. В моменты тишины слышно было, как кто-то жалуется: “Больше смеяться не могу, скулы свело!”.
И вдруг ближе к финалу камера поймала взгляд Мани – тот самый, на фоне ржи и неба. Марья ахнула. В этом взгляде были: первая любовь, почему-то загубленная, боль, потери и вера в окончательную победу добра над злом. Подлинное кино! Настоящая она!
Зал взорвался аплодисментами. Люди хлопали стоя, будто хотели обнять экран. А Марья застенчиво склонила голову, будто извиняясь, что заставила людей вспомнить то, что они и так все знают: что любовь превыше всего.
Потёмкин подошёл к ней позже – тихо, без фанфар. Просто поклонился. И прошептал:
– Это была не роль. Это был подарок.
Марья спросила:
– Кому?
– Всем нам. Всем им.
Уже дома, умыв лицо, она сама себе в зеркале улыбнулась. Как человек, который уже простил.
В этом фильме не было ни одной постельной сцены. Но зрители выходили из зала с ощущением, что прикоснулись к чему-то очень горячему и сокровенно личному.
Премьера гремела по кинозалам, как добротный оркестр.
А Ромашкин… тот стал настоящей звездой. После выхода фильма на экран ему начали писать в соцсетях, слали признания, ждали у входа в театр. Но он не зазвездился. И время от времени чёркал Марье:
– Ну как ты, Маняша? Не зову, просто думаю.
Она смеялась:
– Всё хорошо, Святка. Бежим дальше.
Он не предлагал встреч. Но всегда был в пределах доступности. И Марья, сама того не осознавая, начала проверять по привычке: а не написал ли он сегодня?.
Лента вызвала фурор. Критики назвали её «манифестом любви без цинизма». Писали, что фильм вернул зрителям вкус к настоящим чувствам. Что он стал «антидотом против голой похоти».
Но главное случилось не на экране и не в колонках СМИ. Главное произошло внутри неё. Спустя некоторое время после премьеры Марья, заваривая себе чай, вдруг подумала: «Я вылечилась».
Не от любви. Не от боли. А от зависимости быть нужной кому-то любой ценой. “Ах ты начал новую жизнь, Романов? Я тоже!”
И в этот момент, как назло, пришла эсэмэс от Святухи. Всего два слова: «Ты звала?» Марья усмехнулась, взяла кружку с чаем, глотнула, прищурилась на небо за окном и набрала в ответ: «А ты уже бежишь?»
И в этом подарочном, акварельном настроении она стал жить дальше.
Продолжение Глава 141.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская.