В монастырь, в монастырь!
Андрей чудом выпросил у Романова свиданку с Марьей. Сказал, что надо обсудить детали его пострига в иночество. Марья не то что бы удивилась, а, по опыту лет, заподозрила подвох. Ей стало напряжно, но и весело.
Рано утром, надев своё самое простое, в мелкий цветочек платье и заплетя косы – к без пяти минут монаху ведь шла! – она оказалась в резиденции премьера. Пошла по дорожке, засыпанной галькой, при ходьбе издававшей то ли скрип, то ли всхлип, то ли жующий звук. Андрей сбежал со ступеней лестницы и, осторожно взяв её за талию, словно антикварный хрусталь, приподнял для объятья.
– Я боялся, что ты не придёшь! – пророкотал он ей в ухо, щекоча своими шелковистыми усами. Он был в отглаженной батистовой рубашке, сквозь которую просвечивал его мускулистый торс.
– Как тебе удалось уболтать царюшу? – спросила она.
– Да он же нормальный и понятливый мужик. Дал человеку перед дальней дорогой попрощаться с самым дорогим, что у него есть на земле. Я ужасно боялся, что ты не придёшь!
Она засмеялась:
– Огнев, ты превратил эти слова в мантру? Или в пароль?
Он ввёл Марью в столовую и широким жестом пригласил её за стол:
– Это кодовые слова-заманихи. Царице моей души кушать подано. Если изволите чего-нибудь особенного, мигом приготовлю, закажу или достану из-под земли.
На столе, покрытом льняной скатертью, на деревянной подставке исходила тёплом и паром кастрюля с подогревом со сдвинутой крышкой. Оттуда аппетитно пахло ленивыми варениками. Две пиалы были наполнены густой сметаной. Прозрачный кувшин дурманил зрительные и обонятельные рецепторы клюквенным киселем. В большую вазу были насыпаны разноцветные цукаты и поджаренные семена подсолнечника, тыквы и орешки.
Но самой яркой деталью натюрморта была фруктовница, доверху наполненная крупными вишнями.
Марья заторопилась помыть руки и уселась за стол. Огнев пододвинул к ней кастрюлю, наполнил тарелки варениками, и они принялись энергично поглощать вкуснятину.
Огнев налюбоваться не мог Марьей. Что бы она ни делала, всё у неё получалось артистично, естественно и красиво. Можно было смотреть на неё настырно, в упор, и это её нисколечки не напрягало, так как она давно привыкла фокусировать на себе взгляды.
Марья съела свою порцию и выразительно посмотрела на кастрюлю. Огнев заторопился с добавкой. Марьино обжорство его умиляло, как и Романова, и кормить её было для обоих наслаждением. Но Андрей ещё и старался угадать, чего бы она хотела именно сейчас, и это у него получалось блестяще.
– Фух! – выдохнула она, набив желудок. – Андрюш, я как раз хотела чего-то творожного с чем-то кисельным. Ты настоящий маг.
– Хочешь чего-нибудь ещё?
– Не чего-нибудь, а кого-нибудь.
– Ты моя гостья, и твои желания для меня – закон. Так кого бы ты хотела?
– Стесняюсь сказать… Того, кто заберёт меня от Романова!
– Он опять в поиске?
– Заранее предупредил.
– Что-то новенькое. Обычно ты узнаёшь об измене де-факто.
– Он прям мается! Привязали безжалостные романята его, вольного вепря, стальным тросом ко мне… А он рвётся на пастбища.
– Что случилось-то?
– Заявил, что сотни лет жить с одной женой – это как есть сухофрукт, когда кругом ветки ломятся от персиков.
– Он же прикольнулся. И ты из-за такой ерунды расстроилась? Ему хорошо известно, что такой тугой персик, как ты, ещё поискать... Надеюсь, ты ему симметрично врезала, а не слезами?
– Предложила отправиться на поиски персика прямо сейчас.
– А он?
– Сказал, что и Огневу рано или поздно захочется пойти в сад за новым урожаем.
– Та-а-к. За меня расписался. Что же он задумал? Для чего-то начал тебя обрабатывать, подготавливать. Я его отчасти понимаю: ситуация, в которую мы трое себя загнали, – врагу не пожелаешь! При этом он проявляет бойцовские качества – всеми ногтями и зубами цепляется за власть! А без тебя корона с него слетит. И он реально мучается. Получается, романята его насильно возле тебя, старушки, удерживают. А ему молодого тела хочется.
– Один ты не доставляешь мне страданий, Андрюш. Когда мне было восемнадцать, а Романову под сорок, ему точно так же хотелось молодых тел на стороне. Не знаю, чем руководствовался Зуши, когда решил подарить мне вечные восемнадцать лет, но Романова это не остановило. Все его любовницы на вид старше меня. Причина – во вседозволенности. Некому его приструнить.
– Марья, а ведь причина всё-таки – в тебе. В твоём всепрощении. Вторую щёку следует подставить только раз. А потом позволить свершиться возмездию. Когда романята на него насели и уже собирались лишить престола, ты его прикрыла. Он некоторое время сидел в замазке, да, но тихо зрел для нового предательства. Да и ты наверняка уже соскучилась по новым мукам ревности.
Марья вдруг устыдилась. Глянула на Андрея. Его глаза, ещё пять минут лучившиеся счастьем, сейчас выражали усталость и обречённость. Сострадание к нему залило её волной:
– Вечно я обрушиваю на тебя свои переживалки. Всё о себе да о себе! А каково тебе?
– Мне дико больно, Марья. Как бы я ни боролся с собой, но наш с тобой небогатый любовный опыт из памяти не вытравить. И я, к своему стыду, желаю, чтобы он поскорее воспылал к какой-нибудь новой буфетчице. Тогда ты окончательно сбросишь розовые очки и дашь романятам спокойно завершить передачу власти нравственному Ивану. Страной должен руководить тот, с кого народ может брать пример.
– Думаешь, царюша всё-таки нарушит обет верности до твоей женитьбы на Эле?
– Во-первых, я не собираюсь на ней жениться. Заруби себе на носу! Это бредовая идея Романова, которую он всем втемяшил. Да, мы с ней знали друг друга в мире ином. И что с того? Обычные были пацанские отношения. Чувства – только дружеские.
– Но она ещё слишком мала. Всё может измениться.
– Снова-здорово. Марья, ты хочешь избавиться от меня? Пожалуйста, только не таким способом! Ты меня расстроила дальше некуда. Я устал повторять: не втюхивай мне свою дочку! Это попахивает шизой.
– А ты не втюхиваешь Романову новую буфетчицу?
Андрея передёрнуло! Он быстрым шагом направился в ванную, где подставил голову под струю холодной воды. Вытерся, отфыркиваясь, причесался. Немного постоял, входя в берега. Когда вернулся, Марьи уже след простыл.
Она переместилась в «Сосны». Ей стало тошно от обоих. Захотелось удрать куда подальше.
«Один гад меня сухофруктом назвал! А сам кто? Далеко не первая свежесть! Другой от моей дочки нос заранее воротит, как от чумы! Вот вырастет Эля, расцветёт, так ты, Огнев, головушку свою и потеряешь! А она тебе – бац! – извини, не по адресу! У неё отбою от сверстников не будет. А Романов пусть катится колбаской со своими персиками».
Она поинтересовалась у Веселины, где Андрик, Владька и Элька. Дочка ответила, что ребятки гуляют с Топорковым и алабаями в лесу. И Марья отправилась на их поиски.
Но на полпути встретила Андрея. Он поджидал её на опушке бора. Стоял, совсем потерянный, смиренный, опустив голову. Марья бросилась к нему с криком:
– Солнышко, прости дуру неумную!
Он обнял её. Сказал пресекающимся от волнения голосом:
– Измучили мы тебя! Такую хорошую и любящую… Романов по-всякому истязает, а тут ещё и я на хабальский лексикон перешёл. Разрешишь погулять с тобой и детками?
– И спрашивать незачем! – ответила она. – Я ж забыла тебе главное сказать!
– Что?
– Знай: ты берёшь тайм-аут от нас, а я – от Романова. Объявляю воздержание ровно на столько, на сколько и ты. Веришь? Это чтобы тебе легче было переносить трудности, на которые ты себя во имя Бога обрекаешь. Ты не останешься в одиночестве, проводя реформу в сложнейшей сфере.
– Станешь монахиней?
– Да! Это моё твёрдое решение. Но это секрет-секрет!
– Будешь мне молитвенно помогать, а не услаждать царя?
– Нам с тобой нужно синергийно утроить силы, чтобы ты победил клятых демонов, засевших в цитадели религии. Буду всеми силами тебе помогать, с колен стану подниматься только на короткое время.
– Верю, Марь! Тогда всё получится! В какой монастырь подашься?
– В какой-нибудь в недоступном месте и безлюдный. Не хочу отвлекаться на тары-бары абы с кем о том-сём. Знай: я душой и духом всегда с тобой. И ты, потрудившись для Бога и человечества, не только выживешь, но ещё и закалишься.
Андрей резко отвернулся, чтобы скрыть слёзы, но Марья уже взяла его лицо в свои ладони и смачно поцеловала его в гениальный лоб!
– Марь, я так боялся, что ты не придёшь! А ты пришла и так меня мощно поддержала! А то я малёха расклепался и пал духом.
– Я уже сегодня хотела исчезнуть. Но есть важное дельце, которое я давно стопорю. Фильмец один не сыгранный висит надо мной. Два-три месяца, и меня уже здесь не будет. И Эльку жалко. Веська и так взвалила на себя четверню, заменила им мать, – в люди их вывела, с твоей помощью, конечно же! А теперь эту троицу на себя навесила.
– Кто навесил, мам? – раздался звонкий голосок Веселины. В ромашковом платье, в соломенной шляпке, прехорошенькая, разморенная от солнца дочка, похожая на райский цветок, шла от потайного лаза в изгороди. Обняла мать, чмокнула в щёку.
И танком пошла на Андрея. Ей невыносимо хотелось затискать его, запихнуть в себя, рассовать его по карманам и утащить в какое-нибудь логово, чтобы никогда с ним не разлучаться. Она приникла к Андрею, как к роднику с живой водой, и не было у неё сил оторваться от любимого своего экс-мужа. А он стоял столбом и не мог пошевелиться, весь пунцовый от этой бури и натиска экс-жены.
Спасли положение ребятишки, выбежавшие из леса с радостными криками. Андрик, вымахавший ростом едва не с отца, бросился к нему с басистым воплем:
– Папа, самое большое число в мире – гугол плекс или грэм 63?
– Вроде Г63 в особой 64-уровневой системе, привязанной к бихроматическим гиперкубам.
Владька, соскучившийся по дяде Андрею, показал ему крупного зелёно-золотого жука, сидевшего на его ладони, и спросил:
– Это кто? Название в голове вертится.
– Золотистая бронзовка. Этот жучила очень полезен для леса, поскольку поедает палую листву. Перерабатывает её в гумус, то есть, чернозём. Да, он красавец!
А семилетняя Элька бочком подобралась в Огневу и обвила себя его рукой. Он собрался сесть на траву, но Марья его остановила:
– Андрюш, брюки зазеленишь, потом не отстирать. Давайте в ротонду, там стулья!
Дети тут же облепили Андрея, которого самозабвенно любили за всезнайство и безотказность в играх. А Марья с Веселиной пошли на кухню готовить обед. Мать, взяв дочку за руку, спросила:
– Как с Топорковым?
Марьюшка засопела:
– Ну как! Любит он меня. Букеты до сих пор дарит, причём покупает. Не вот нарвать в огороде…
Обе покатились со смеху. Марья прославилась тем, что её внушительный приусадебный участок на тридцати сотках буйно зарос цветами, благоухавшими с ранней весны до заморозков. Они свисали гирляндами, щетинились, плелись, топорщились, образуя островки и заросли всюду, куда бы ни кинул взгляд. Впору экскурсии водить с перечислением диковинной флоры со всех уголков мира.
– А ты к нему как?
– Привыкла. Скучаю по нему. Он на службе – полковник, а дома – рядовой под моим началом. Смехота! Хороший он. Но я Андреем навсегда отравлена, мамочка! Не могу его забыть! По рукам и губам его тоскую, по телу его красивому, по доброте его, какой больше нет ни у кого.
– Есть. Ты ещё добрее.
– Да ладно, мамчик. Он тебя любит. А ты – папу. Ну почему так?
– Доченька, цветок аленький, я сама от этой несправедливости реву. Давай ценить то, что имеем! И все печали ногой отодвинем. Будем радоваться. Глянь, что там в кладовой? Тащи сюда лучшее! Орава едоков сейчас прибежит!
– Мама, мне мои младшие братишки и сестрёнка не в тягость! Чем ещё занять себя?
– Аня и близнецы навещают тебя?
– Все под завязку загружены, у них своя интересная жизнь. Так что не отнимай у меня троицу. Я уже накопила большой материал о роли природы в воспитании детей, книгу пишу, на диссертацию замахнулась. А детки мне в этом помогают.
– Хорошо, специально забирать не буду. Тем более, что меня опять зовут на съёмки.
– Папа разрешил?
– Ещё не спрашивала.
– Надолго?
– На пару-тройку месяцев.
– Ну так он опять себе бабу найдёт!
– Но режиссёр и продюсер умоляют. Больше года ждут.
– Ладно, мы будем за папой присматривать. Ты там не затягивай. А то его снова на романтику потянет…
Марья вдруг невпопад спросила:
– Думаешь, он разлюбил меня?
Веселина, нарезая луковицу, остановилась и мельком глянула на мать, Вздохнула.
– Тебя разлюбить по определению невозможно. Но он угорает от ревности к Андрюше. Считает, что ты должна была отшить его раз и навсегда! Вот как сам Андрей отшил меня! А ты вся из себя сердобольная. Хирург из тебя бы не получился… Надо было чикнуть по живому: р-раз! И всё! И папа забыл бы гулять по бабам.
Марья криво улыбнулась:
– Если бы. Сколько раз у нас с отцом всё налаживалось, отношения приближались к идеальным, а он… Впрочем, мы – с едой, не будем о плохом. А теперь отбрось милосердие и скажи правду. Со стороны ведь виднее.
– Мамочка, милая моя. Да какая разница, разлюбил, не разлюбил? У тебя на крайняк есть Андрей. По-моему, замена равноценная. Речь о тебе. Ну сколько можно?
– Что?
– Ты из своего безразмерного альтруизма не только папу первой встречной готова уступить, но и Андрея Эльке насильно впарить! Прости, но ты не дерёшься за своё счастье, а разбазариваешь его. А я дралась! И пусть проиграла, но мне хотя бы не обидно. А ты всегда убегаешь за синие моря и высокие горы.
Марья улыбнулась, погладила дочь по спине, по руке, державшей нож, по льняным её волосам.
– Ты – моё отражение, Веся. Копия, улучшенная в разы. Дочь с большой буквы. Понимаешь меня с полуслова. Как же я тебя люблю и уважаю!
– Мам, не парься. Если папа опять пойдёт по рукам, мы быстро свергнем его и передадим бразды правления страной Ванечке. А тебе одиночество по-любому не грозит, даже если папа и Огнев уйдут в закат. Рядом тут же нарисуется сильный мужчина. Брось страдать! Всё ж прекрасно.
Веселина положила нож и обняла мать. И обе заплакали так горько и одновременно так сладко! Каждая в этот миг остро почувствовала особую родственность двух изболевшихся душ. Марья оторвала от рулона бумажное полотенце и промакнула нежное личико дочки. И Веся продолжила нарезать овощи. А Марья, проткнув шпажкой пирог в духовке, распрямилась и сказала:
– Я бы хотела одним глазком глянуть на твою писанину. Скинешь мне книжку на читку?
– Я как раз хотела попросить тебя об этом.
– С радостью. Чем проиллюстрируешь?
– А ИИ на что? Фоток природы я наделала миллион. Но мордашки деток не хочу светить. Нейросеть сгенерит.
– Поддерживаю.
– Я допишу книгу, упорядочу и вышлю. Как раз после съёмок вернёшься и прочтёшь.
Они обнялись, а затем, умиротворённые, продолжили хлопотать с обедом.
Через полчаса Веселина кликнула ораву к столу. Трапеза прошла весело, еда улетела на ура: все попросили добавки. Затем дети ушли кормить птиц остатками хлеба, и деликатная Веселина вместе с Топорковым увела мелких к себе домой.
Марья закончила мыть посуду, вытерла руки о передник. Огнев терпеливо торчал в проёме двери, украшая его своей богатырской статью. Он вопросительно смотрел на неё. Марья мельком глянула на его опрокинутое лицо и рассмеялась. Андрей обрадовался, стремительно подошёл к ней, стиснул в объятьях и спросил:
– Хочу тебя миловать.
– Вот мне интересно. Романову подавай разнообразие, а ты зациклился на одной мне. А смог бы ты прожить с сухофруктом сотни лет?
– Хоть тысячу. Я голосую за самое однообразное однообразие, Марья. За счастье почту жить с тобой столько, сколько будет отпущено.
Она грустно посмотрела на него.
– Ты и счастье – синонимы, Андрюшка! Ты сделал мой день. Мне было так плохо, а сейчас так приподнято! Ты опять полечил меня собой, ничего не потребовав взамен… Так не хочется уходить от тебя, любящего, к тому, кому опостылела. Возможно, он уже объедается свежатиной. Пока, Андрей.
И, не подождав ответного его слова, она отбыла.
Продолжение Глава 140.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская