Загрызу любого за мою грымзу!
Марья родила дочь семимесячной. На восходе солнца тринадцатого марта торопыжка попросилась наружу, не пожелав доквартировать в утробе матери оставшиеся два месяца.
Роды прошли легко, быстро и без осложнений. Аркадий отказался признать новоприбывшую недоношенной: все видимые органы оказались в норме, с внутренними тоже был порядок. Синюшности, желтушки и отёчности не наблюдалось.
Удивление вызвало невиданное: Элиана, родившись, ещё в сукровичных разводах, с только что обрезанной пуповиной, потянулась, как после сна, открыла глазки и внимательно оглядела всех, кто оказался в поле её зрения. А таких было много: её поднесли к целой толпе, на пять минут впущенной в родзал и жавшейся у дальней стенки: братьям, сёстрам и, главное, к нему, Огневу.
Малютка задержала взгляд на Андрее так надолго, что все повернулись в его сторону и увидели, что глаза этого всегда спокойного кремень-человека увлажнились. Огнев сразу же опустил голову, постоял ещё немного и ушёл, потрясённый до глубины души.
У него грудь ходила ходуном и сердце колотилось, как бешеное. Он испытал эффект узнавания. Новорожденная и он вспомнили друг друга. Он стал вызывать картинки, и они появились, но смутные, недопроявленные, размытые.
Там, куда его крохой забрали после фатального падения с дерева, было много душ убитых, замученных и изувеченных младенцев. Они, однако, в царстве приглушённо приятных ощущений, светотеней, звуков и ароматов забыли о своём неудачном воплощении и резвились, ожидая новой отправки в неприветливый мир, чтобы на этот раз задержаться там и проявить себя во всей полноте.
Он приметил там одну беленькую, как снежинка, девочку, которая не резвилась и не щебетала в общем броуновском движении, а всё время держалась в стороне. Она была погружена в себя. Как-то он заметил её, сидящей на камне под розово-сиреневой смоквой. Стал кружить над ней и увидел за её спиной утолщение. «Горбунья», – догадался он и, подлетев вплотную, погладил девочку по голове.
Она подняла на него свои бирюзовые глазки и улыбнулась. И эта улыбка отпечаталась в его памяти, как вспышка молнии. Ему стало так родственно! Он взял безжизненную ручку и наполнил девочку своей чистой и лучистой энергией. Щёки её тут же порозовели, она расправила плечи, и вдруг из горба её с шумом выпростались два больших, шелестящих, словно листья на ветру, крыла.
– Да ты у нас ангелушка! – воскликнул он. – Тебя тоже убили, что ли? Как ты оказалась среди малолетних человеческих жертв?
– Грустная история. Но она моя и больше ничья. Тебе зачем? Здесь столько радости, к чему тебе моя печаль?
– Я люблю новые впечатления.
– И всё?
– Мне хочется тебе помочь.
– Как?
– Ты расскажи, а там поймём.
Девочка сложила крылья обратно, уютно поёрзала на камне, подвинулась, и он сел рядом. Оказалось, маленькая ангелица однажды проявила непослушание и незаметно увязалась за ангелами-воинами на какую-то масштабную битву с силами зла, и там её изрубили в труху. Всегда суровый архангел Михаил смилостивился и восстановил её, но в наказание отправил на передержку в этот вот анклав. Специального места для вредных ангелов предусмотрено не было, пришлось поместить её к юным человеческим страдальцам. Но она не нашла общего языка с душами человечишей, не успевших стать на земле взрослыми. Не было общих тем для коммуникации.
Андрей вспомнил: ему захотелось о ней заботиться. И он взял над ней шефство. Однако получилось наоборот: она стала иголкой, а он – ниткой. Командовала им напропалую! Он этим тяготился, но обратной дороги уже не было.
Заполучив верного и безотказного друга, девочка принялась зазывать его на прогулки в разные миры, куда вход был не то что бы запрещён, но жёстко ограничен. Однако проныра знала лазейки, умела убалтывать стражников и просачиваться через обходные пути. В общем, ещё та оказалась сорвиголова и адреналинщица.
Они всё время страховали друг друга, предугадывая опасные моменты и останавливаясь за шаг от неминуемой беды. И всегда получалось.
Как-то они сверзились с обзорной площадки в страшную бездну, из которой выглядывали леса шевелившихся, как червяки, рук. Это было чавкающее месиво из еле живых существ с искажёнными от муки лицами. К счастью, за пару секунд до падения в страшную гущу двух непосед подхватил и унёс обратно на площадку могущественный иерарх по имени Гилади, перед которым все трепетали.
Он их не пожурил, но предупредил, что в следующий раз его может рядом не оказаться. И если сорванцы не угомонятся, их разлучат. И те на время притихли. Но беззаботное кружение в общем броуновском движении над зелёными лужайками и цветочными полянками было не для Эли. Да, так её звали – Элиана.
Разбойницу тянуло туда, где было опасно и жутко. И в следующий раз она свалилась в громадную, непроглядно тёмную, в дымных сполохах чистилищную пещеру. Андрей спустился туда вместе с Гилади, которого нашёл и упросил отыскать Эльку.
Иерарх вытащил её из какой-то расщелины, срезал с её спины остатки искрошенных крыльев, восстановил их и вынес обоих на поверхность. И таки да – их разлучили. Андрей попал к Гилади в ученики. С тех пор об Эле он больше не слышал. Но не забыл её стеснительную улыбку, грустные аквамариновые глаза и пронзительную беззащитность. И вот он встретился с ней в человеческом обличье и испытал дежавю.
Малышка оказалась прехорошенькой, с жемчужно-белым, без единого прыщичка или пятнышка личиком, с выразительными, небесной лазури глазами, смотревшими прямо в душу. Поражали волосы девочки. Они были седыми. Возможно, таким образом запечатлился в ней инфрафизический ужас, который она пережила, замурованная в тёмной, тесной и глубокой пещерной трещине.
Когда через неделю Огенв явился к царской чете в гости, и Романов, и Марья заметили его взъерошенность. Монарх спросил:
– Что стряслось, братан? Ты какой-то обалдевший.
– Это Элиана, я её знаю.
– А мы как раз имя обдумываем.
– Чудны дела Твои, Господи...
Небывалый взрыв интереса к младенцу был объясним: вся семья знала, что мама вынашивает в своём чреве невесту для Огнева. Информация хранилась в строжайшем секрете и за пределы неболтливого царского семейства не просочилась, но романята были заинтригованы.
С тех пор тема Эльки стала номером один при встречах клана. Она интересовала романят именно в связи с Андреем. Всем хотелось наблюдать реакцию Огнева на свою неречённую. Семейство жаждало счастливого финала всех измучившей треугольной эпопеи.
Девочка росла, как на дрожжах, поражая мать, отца и сестёр с братьями своими выдающимися способностями. Она не просто опережала своих сверстников в развитии. Кроха стала полноценной собеседницей для взрослых. Мысленное общение с ней доставляло наслаждение. Она рассказывала об Иисусе Христе, ангелах, архангелах, серафимах, внеземных мирах и их обитателях.
Когда Марья отлучила её от груди и стала кормить кашками, супцами и пюрешками, Эльку стали нарасхват разбирать Веселина, Марфа и Любочка. И даже невестки, хоть и имевшие меньше прав на последыша, тоже записывались в очередь. Марье иногда приходилось обзванивать всю романовскую ораву, чтобы узнать, у кого кочевница оказалась на сей раз. Элька стала маленьким солнцем царского рода.
Огнев изредка заглядывал посмотреть на свою будущую невесту и ужасно конфузился от её немигающего взгляда в упор. Элька тянулась к нему на руки, обнимала за шею, дёргала за бороду, теребила его шелковистые усы и пальчиком трогала пуговицы на его рубашке. Она приближала своё личико к его лицу и буквально впивалась зрачками в его зрачки, что-то ему передавая, на что-то жалуясь, а может, в чём-то упрекая. Огнев никому не рассказывал об этих безмолвных переговорах, но уходил от Эльки буквально перелопаченным.
Марья не спрашивала его, но чувствовала неладное. Как-то не выдержала и поинтересовалась:
– Андрюш, Элька тебя тиранит?
– Почему ты так решила?
– Ты прям сам не свой после ваших молчаливых переглядок. Эля тебя в чём-то виноватит?
– Она сама попадала в переделки и меня пристегнула к ним. Однажды я отвлёкся, зазевался и не успел её подхватить. Сам ещё несмышлёнышем был.
– Значит, она – моя копия. Я тоже лезла куда ни попадя, но меня всегда выручал Зуши. И как вы расстались?
– Меня в подмастерья забрал Гилади, и больше я о ней ничего не слышал.
– Везёт же тебе: ещё одно чудо-юдо явилось к тебе с претензией на отработку долга… Но она настоящий боец! Бесстрашница и прекрасница! Будет тебе со временем отличной помощницей. Лишь бы не спорщицей.
– Время покажет.
… Романов во всей этой истории держался особняком. Марьи прекратила изводить мужа колкостями. Превратилась в настоящую мяу-мурлыку, вечно воркующую голубку. В генератор ласковых слов и витиеватых похвал.
Она подбиралась к нему на мягких лапах с ворохом нежностей, шебуршала своими волшебными пальчиками в его волосах, клала голову ему на грудь, щекотала под мышками и с наслаждением вдыхала его аромат, о чём-то чирикая, а потом спрашивая его мнение о том или ином. Романов разомлевал, не мог двинуть рукой-ногой. Забыл уже, как это –взрываться и яриться. И между ними вновь протянулась электрическая дуга полного взаимопонимания.
Когда Эльке исполнилось пять лет, Огнев, принеся девочке в подарок куклу, отвёл Марью в сторону и сказал:
– Никакую невесту ты мне не рожала! Это всё сценарий Романова! Моя вечная невеста – ты! И другой мне не надо! А Элька найдёт себе точно такого же безбашенного типа! Заранее прошу тебя оградить меня от её притязаний. Ну не мой это персонаж! Моя женщина стоит напротив меня, и я вполне этим доволен. И пусть так будет во веки веков!
Марья, выслушав его тираду, весело засмеялась:
– Огнев, да ты у нас трусишка! Ей всего пять, а у тебя уже мания преследования! То ли ещё будет! Чувствую, скоро начнётся большое и шумное сафари: шустрая девчонка начнёт гоняться за здоровенным мужиком, требуя, чтобы он сделал ей предложение, от которого она не откажется.
– Нет, Марья, эта привязка меня к твоей дочурке – провокация Свята! Нейро-лингвистическое программирование. Я на это не подписывался! Никто не может решать за меня, кого мне любить! Напомнить тебе, какой облом в итоге вышел у меня с Веселиной? Я так и не смог её полюбить, хотя она – прелестнейшай, добрейшая и самая хозяйственная лапочка в мире. Не советую науськивать на меня Эльку! Это нечестно! Она ведь может поверить, что рождена для меня. А это не так! Не допусти тяжёлую психологическую травму для своей дочки, Марья.
Она посерьёзнела. Подумала и согласилась с ним:
– Время бежит галопом, она вырастет и сама решит, кто ей нужен. Поддерживаю тебя. Но вспомни: дело не в ней, а в Романове. Это его дурдом на выезде. Ты ведь сам видел: у него на всю стену календарь на пятнадцать лет. И он каждый день зачёркивает клеточку. Дни считает, когда Элька заневестится. Ты не горячись, Андрюша. Никто её тебе не навязывает. Но между вами определённо есть связь. Просто тебя трудно сдвинуть с насиженного места. А она гуляй-поле, живчик. Уже в год мы прятали от неё все табуретки: она подставляла их, залезала и вытаскивала из шкафов содержимое. Ножи и вилки мы вообще из дома вынесли, ели только ложками. Фантастически любознательная проныра!
Пока Марья распиналась насчёт ребёнка, Огнев уже начисто о нём забыл и целовал её вкусно пахнувшие ванилью руки. Она погладила его голову:
– Солнце ты моё, пшеничка, лён синеглазый! Какое счастье, что ты есть у нас всех. Пусть всё идёт по планам Бога, а не нашим.
– Любишь Романова?
– Да.
– А меня?
– Очень люблю. Но дистанционно.
Недели сменяли месяцы, те сбегались в годы. На Рождество Христово Романовы шумною толпой собиралсь в «Берёзах». Царская семья шла на праздничное богослужение в фамильную церковь в ста метрах от дома, и после литургии нарядная ватага шла на обед, осыпая друг друга градом снежков и вываливая недотёп в снегу.
После торжественных речений и благословения отцом семейства трапезы все пировали, затем пели, танцевали, играли, соревновались, дурачились, общались, в общем, веселились раздольно, по-романовски!
Царь обычно о чём-то толковал с премьером, при этом из-под полы доставал фляжку и они выпивали по пять капель, и уже через часок-другой носы у обоих начинали подозрительно блестеть. Марья прицельно и укоризненно поглядывала на них через стол, но они её взоры игнорировались. Тогда она подходила к дуэту и уличала:
– Уже накидались? А мне можно?
Романов поднимал голову, вглядывался в Марью, будто видел её впервые, и глумливо говорил:
– Нет, дорогая, тебе нельзя, ты вечно то на сносях, то кормящая. Кстати, сейчас ты в каком статусе?
– Сейчас я в должности хранителя царской сковородки!
– О-о-о, пошли угрозы? А это срок, милочка! Шла бы ты своей дорогой. Тут чёткие мужички за жизнь говорят!
Марья наклонялась, заглядывала под скатерть, потом залезала под стол, вытаскивала нераспечатанные бутылки и уносила их в кладовку, которую запирала, а ключ прятала.
– Грабит средь бела дня, – жаловался Романов Огневу.
– Для нашего же блага, царь-государь. Норма уже выполнена. Дальше начнётся интоксикация. А она нам нужна?
Марья подзывала Серафима или Тихона и просила их поставить два-три любимых Романовым трека, и первым всегда шёл хит семьи Келли «Я снова люблю тебя».
Романов на правах главы всего, что есть вокруг, церемонно приглашал царицу на танец, и все с наслаждением следили за быстрыми, яркими, элегантными перемещениями родителей по танцполу под забойную песенку. И каждый из клана понимал: как же им повезло с родителями с их космически красивой любовью.
Марья со своей непостижимой чарующей пластикой так отплясывала, что создавала вихревое поле, в которое заворачивала окружающих, как в наэлектризованное покрывало, перемешивала их, взбалтывала, сдабривала сумасшедшинкой, и получался отвяз на паркете.
Всё было как всегда, но на шестой год рождения девочка-одуванчик учудила.
Мать и отец кружились в танце, гости с удовольствием следили за их парением по паркету. Как всегда, во все глаза смотрел на них Огнев, сидевший за столом по правую руку от царя и ждавший своей очереди пригласить Марью.
А на него самого во все глаза смотрела Эля. Она стояла сбоку от него и скрупулёзно изучала мимику Андрея, ловила флюиды, суммировала, анализировала.
Когда танец родителей закончился и все зааплодировали, Элька подошла к матери и громко сказала:
– Мама, он тебя любит!
– Кто, доча?
– Андрей!
Марья стала красной, как ошпаренный рак.
– С чего ты взяла?
– Я его прочитала.
– И что теперь делать?
– Играть свадьбу.
– Но у меня уже есть муж. Это твой папа.
– Тогда пусть Андрей будет моим мужем. Научи меня танцевать.
В зале стало тихо, как перед грозой. Все ждали реакции царя. Глаза Романова стали бешеными. Но он перевёл дух, подозвал дочку, поднял её на руки и спросил:
– Дочура, а почему ты думаешь, что Андрей Андреевич любит маму?
– А у него в груди птица хлопает крыльями.
– У-у-у, какой красивый поэтический образ. А у мамы хлопает?
– У мамы две птицы.
– А у папы?
– А у тебя пустая клетка.
Романов изменился в лице:
– Просканируй внимательно! У папы тоже есть птица.
– Улетела.
Романов опустил дочку на пол и повернулся к Марье:
– Твоя работа?
– А ты сам у неё узнай.
– Тогда чья?
– Брось, Свят! Хорошо, что внутри пусто. Значит, гранитного камешка там нет.
Романов схватил Марью за руку и, велев обществу продолжать веселиться, быстро повёл в спальню. Закрыл дверь на ключ и бросил жену на постель. Марья на всякий случай мгновенно приняла позу эмбриона, защищая ногами живот и руками голову. В голове проплыла мысль: «При полном доме свидетелей он бить не будет, тем более, в святой праздник»!
– Мне стало интересно развить тему гранитного камешка. Ты зачем при детях и внуках такое сморозила! Не могла сказать что-то нейтральное вроде: «Дочка, это всё твои фантазии». Ну почему ты всё время тыкаешь в меня острым?
– Прости, Святик, виновата.
– Что с того? Ты с мелкой меня сейчас размазала!
– Тебя задело, что дитя разоблачило отсутствие в тебе любви? Обычно тебе до фонаря.
– Слова такие грубые подбираешь. Значит, во мне любви нет? А у тебя аж две! К кому, интересно?
– К Богу! К детям.
– Ну да. К Богу и детям. А ко мне – фиг!
Марья распрямилась, наконец, поняв, что он бить не будет. Что он в унынии, а не в агрессии. Она перекатилась на край кровати, встала, подошла к нему, обняла, огладила, потёрлась головой. Пошептала: «Романчиков, сладенький мой, любименький. Пушистый мой волчонок. Хорошенький мой царюша. Люблю тебя, люблю, люблю!!! Ты моя вселенная! Ты свет очей моих. Ты отец наших золотых детей. Как же мне повезло быть твоей женой!»
Сдёрнула с кровати и подала ему пиджак. Отперла дверь и вышла, ведя за руку разнежившегося Романова.
В зале стояла гробовая тишина. Романята сидели кто где и со страхом ждали худшего, боясь, что отец бьёт мать. Но она оказалась целой-невредимой и выглядела вполне счастливой. Снова приобняла Романова и негромко сказала:
– Минуточку внимания. Где Элька?
– Вот она, – отозвалась Лянка.
– Элиана, сокровище, иди сюда.
Дочка подбежала и встала между родителями.
– Мам, что?
– Просканируй папу ещё раз!
Через минуту Элька сказала:
– Птицы вернулись к папе. Их много, и они хлопают крыльями.
Романята повскакивали с мест и громко закричали: «Ура-а-а-а!!!» «Папа молодец»! «Батя, ты лучший!» «Пап-мам, мы любим вас!»
Романов на глазах расцвёл. Приосанился. Погладил по голове мелкую, наклонился и поцеловал её одуванчиковые волосы.
– Я реабилитирован! По такому случаю – фейерверк! Одевайтесь.
Он побегал пальцами по клавиатуре телефона. Вскоре подъехала спецмашина со службистами и устроила для вывалившейся во двор компании великолепное огненное шоу в звёздном небе .
Пока Романов обнимался со своей семьёй и радовался атмосфере душевности, Огнев с Марьей и Элькой сидели в опустевшей гостиной за столом и предавались мета-воспоминаниям.
– Я однажды попала в пункт приёма новопреставившихся, – говорила Марья, – и увидела, что у каждого над головой висит то ли тучка, то подушка. Зуши позже объяснил, что это страхи. И самый сильный из них – страх возмездия. Прикиньте!
– А мы с Элькой как-то залезли на гору, на самую вершину, а она, гора, взяла и перевернулась острием вниз. Мы чудом вовремя слетели с неё и успели удрать подальше, потому что она вонзилась в какую-то склизкость и погрузилась в неё. Это был треш!
– Да, я это помню! – вскричала Элька. – Я потеряла там обруч для волос. Пришлось эманировать новый.
– А вот интересно, почему нас так тянуло посмотреть на миры-страдалища?
– Видимо, хотелось испытать радость от того, что мы не там, – ответил за себя и за Эльку Огнев. – Или это отголоски древних воспоминаний. Наверное, и мы когда-то мучились там, но вырвались…
– А кто кем рулил: ты Элькой или она тобой?
– Заводилой точно была она. Я был на подхвате и спасателем.
– Не дай, Боже, оказаться в нижних мирах...
– Мама, не грусти, – встряла Эля. – Мы больше никогда туда не попадём!
– Милая, там миры света и тьмы резко отграничены друг от друга! А здесь, на земле, они перемешаны! Не всегда поймёшь, что хорошо, а что плохо. Поэтому надо крепко держаться Бога, чтобы не попасть в беду. Ангел Божий всегда шепнёт на ушко: «Эля, туда не ходи, там опасно!» А если риска нет, он успокоит: «Не бойся, иди».
Когда народ вернулся в гостиную, малышка уже спала на коленях у Огнева, положив голову на его согнутую руку. Марья пришла из детской и предложила Андрею отнести малышку в кроватку. Он отнёс, вернулся и сказал:
– Пять лет пролетели как пять дней. Ещё через десять вы на меня всем кланом навалитесь, чтобы я на ней женился!
– Никто на тебя не навалится, Огнев. Разве что, Романов. Он единственный ждёт не дождётся часа икс!
– Кто тут опять на меня напраслину возводит? – бодро спросил Романов, явившийся с мороза с заиндевевшими усами, бородой и бровями. – Мать, накорми служивых. А мы с Огневым тяпнем с устатку, – и показал на горлышко бутылки, выглядывавшей у него из кармана пальто.
Марья вытащила бутылку, прочла этикетку, сморщилась.
– Романов! Хочешь травануться? Чтобы скрючило? Откуда у тебя это?
– Ну так ты ж хорошее вино забрала. Пришлось бормотуху добывать.
– Ладно, сейчас принесу. А это вылью.
– Как же симпатично, по-домашнему вы пикируетесь, – обратился Огнев к Романову. – Как и в любой семье страны. Меня это умиляет.
– Да, повезло тебе: никакая грымза тебя не пилит!
– Отдай мне эту грымзу.
Романов прищурился:
– Подлавливаешь на слове? Загрызу за мою грымзу любого! Но тебя не трону! Она – моя половина. Причём, лучшая. А ты проси себе подобную у Бога. Может, годов эдак через десять и тебе привалит счастье?
Продолжение Глава 139.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская