Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
По приезде в Варшаву я явился к фельдмаршалу Паскевичу (Иван Федорович), вновь пожалованному титулом князя Варшавского (это было единственный раз, что я его видел), а от него к варшавскому военному генерал-губернатору графу Витту (Иван Осипович, знакомому мне по Одессе), принявшему меня со свойственной ему банальной улыбкой).
Брат потребовал от имени нашей матери, чтобы "я подал в отставку и поехал к ней во Флоренцию"; я, хотя дал ему обещание, но сдержал лишь первую часть его просьбы, т. е. подал в отставку.
Поселившись в отеле, я оставался в нем, до выезда из Варшавы в Россию осенью 1832 года. Там были у меня открытый стол и ночлег для старых и новых знакомых и для иных, "чающих движения воды" разнородных личностей. Такая жизнь стоила мне в течение 10 месяцев более 50 тысяч злотых (8000 рублей серебром) наличными, кроме оставленных там долгов: сумма огромная, по тогдашней варшавской дешевизне, сравнительно с обеими нашими столицами.
Хотя Павлоградский полк для меня "как будто не существовал", но, так как он продолжил украшать собою состав русской армии, то приходится сказать о нем несколько слов.
На штурме Варшавы он не находился: полковник Е. И. Пашков, по неуживчивости своего характера, рассорился с ближайшими своими начальниками, и через это, все эскадроны полка поступили порознь по разным командам. Один эскадрон остался охранять г-жу Лович (здесь вторая супруга великого князя Константина Павловича).
Сам Пашков, имея при себе своего полкового адъютанта Лауница (Федор Федорович) и другого еще офицера, с ними разъезжал на Варшавском штурме в свите начальника штаба графа Толя (Карл Федорович), получил чин генерал-майора и Станислава 1-ой степени, вскоре подал в отставку и сдал полк без всякой денежной придачи (обстоятельство в то время редкое) молодому подполковнику флигель-адъютанту барону Фелькерзаму (Иван Егорович).
Как характеристику русско-немецких офицеров, приведу в пример упомянутого однополчанина моего Лауница, меньшего брата того генерала Лауница, что был начальником всей внутренней стражи в 50-х годах.
Он и другой его ландсман, г-н Штемпель, определились юнкерами в наш полк в Орле, весной 1828 года. Первый из них явился неожиданно ко мне на квартиру и, вытянувшись во фронт, произнес с сильно преобладающим акцентом своего фатерланда: "господин вахмистр, честь имею явиться!". Это было по поводу моего тогдашнего вахмистрского сана при юнкерской команде; такой официальной почести никогда не было мне оказано ни одним из русских юнкеров.
Товарищ его, Штемпель, весьма порядочно говорил по-русски. Оба они не получали, насколько мне известно, ни копейки из дому ходили не иначе как в казенном толстого сукна мундире и в суконном галстуке (тогда как мы, русские юнкера, напяливали на себя эту беспокойную форму на больших только смотрах), ездили на казённых лошадях; тем не менее, по производстве их в офицеры (за Кулевчинское дело), оба они из скудного тогдашнего корнетского годового оклада в 500 р. асс. (и то, чуть ли не по случаю заграничного оклада) ухитрились обмундироваться не хуже нас, "батюшкиных и матушкиных сынков", и завести по весьма порядочной верховой лошадке.
Позднее, этот наш Лауниц, переведен был в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк и нашел, по-видимому, средство прилично содержаться в гвардейском полку без вспомогательных домашних пособий, каковых не предполагаю, чтобы он мог иметь и впоследствии.
Широкая русская натура никогда не дойдет до такового умения превратить копейку в рубль, и недаром гласит поговорка, что "немец выдумал обезьяну".
Оба эти мои товарищи, вероятно, обедали каждодневно у своего эскадронного командира; кроме чего, питались ли они чем-нибудь дома и пили ли по утрам чай, мне неизвестно. Само собой разумеется, что они не посещали нашей разгульной компании, где пришлось бы им поставить свою очередную бутылку шампанского.
Это все так; но справедливость требует сознаться, что все вообще эти немцы были исправнейшие служаки во фронте и в командировках, и нельзя было полковому командиру не дорожить ими.
Вскоре по отъезде брата моего из Варшавы я познакомился и с первого же дня "сошелся на ты и на mon cousin" со Львом Сергеевичем Пушкиным, тогда штабс-капитаном в драгунском Финляндском (кажется) полку (Лев Сергеевич, и его брат, Александр Сергеевич, были типы белого негра с курчавыми волосами, но по цвету волос и кожи, Лев Сергеевич, был совершенный блондин, росту немного ниже среднего и непропорционально большой головой, когда он смеялся, к чему был весьма склонен, то выказывал, почти, как говорится "до ушей", ряд безукоризненных зубов).
Наше сближение произошло во французском ресторане Пуарье, на данном мною ему обеде. Узнав, что его фонды в отрицательном положении, я пригласил его переехать жить со мною в отель. Обо мне он имел уже предварительное понятие из рассказов своего брата Александра Сергеевича, коему пылкая моя полуитальянская натура, непринужденность манер и 17-летнего возраста наивность, весьма пришлись по душе в Одессе.
Лев Сергеевич был уживчивого и всегда весёлого характера, даже хохотун, игривого ума и находчивости в ответах (la repartie très prompte), знал наизусть почти всего Беранже и конечно, знаменитого своего брата, коего он боготворил как поэта, и горячо любил.
У него, как и у его брата, было любимой поговоркой или скороговоркой "очень хорошо", когда, кто-нибудь выпустит при нём острое словечко. Немудрено, если у иных его современников составилось мнение о крайностях будто бы его разврата, между тем, как он вовсе не был циником.
Лев Сергеевич передал мне анекдот о Елизавете Михайловне Хитрово.
Однажды летом 1830 года, Лев Сергеевич, находившийся в отпуску, прогуливался с нею в коляске по Петербургским островам, и когда часовые, мимо которых они проезжали, делали на караул при виде офицера, то она, обращаясь к нему, сказала: "L’on me prend, à ce qu’il paraît, pour la grande-duchesse" (меня принимают, по-видимому, за одну из великих княгинь).
Забавную эту выходку, Лев Сергеевич, не преминул рассказать своим знакомым, в том числе князю Петру Андреевичу Вяземскому.
Несколько дней спустя, когда Лев Сергеевич ехал по городу в одном экипаже с князем Вяземским и часовые отдавали ему такую же почесть, князь Петр Андреевич обратился к нему со своей серьёзной физиономией и повторил слова дочери спасителя России в 1812 году: "L’on méprend, à ce qn’il paraît, pour une des grandes-duchesses" (меня принимают, по-видимому, за одну из великих княгинь, с поправкой на "великого князя").
E. M. Хитрово оставила назидательный пример смирения и христианской благочестивой кончины. Чувствуя приближение рокового часа, она пригласила к себе митрополита Филарета и, собрав вокруг себя родных и прислугу, изъявила желание громогласно и при всех исповедать всю свою жизнь (также поступила перед смертью княгиня Софья Андреевна Трубецкая, мать княгини М. В. Воронцовой).
Лев Сергеевич ввел меня в общество, собиравшееся у толстого остряка, полковника Черевина, когда-то известного своим повесничеством в лейб-гвардии уланском полку.
Вечернего кружка полковника Черевина посетителями были: г-н Очкин, крупный чиновник гражданской канцелярии фельдмаршала, полковник главного штаба Галямин (Валериан Емельянович), Александрийского гусарского полка поручик Вульф (Алексей Николаевич), сосед Пушкиных по Псковскому их имению, штатский чиновник канцелярии графа Витта и не первой уже молодости Пановский (Николай Михайлович), офицер морского пехотного полка Ушаков, фельдмаршальские адъютанты Мельников и князь Львов, и другие, имена которых ускользнули из моей памяти.
Все они в совокупности (с включением Льва Сергеевича) составляли плеяду "остряков-бонмотистов", во главе которых, сам хозяин, "не лез за словом в карман".
Что за обходительный человек наш фельдмаршал, говорил Галямин, - он меня два раза обошел. Он же говорил, будто, по взятии первоначальных варшавских укреплений под Волей, князю Паскевичу пришлось донести Государю: "Воля ваша, а Варшавы взять не могу".
На замечание, что "в Варшаве опять начались беспрерывные парады и разводы", он же подхватил: "А как же иначе? Город женили, так теперь и развод". Подобные остроты, разносимые его друзьями, не могли располагать высшее начальство к их автору, и потому, вероятно, оттягивалось его производство в генералы.
Из генералитета он кого-то звал "генералом толстым" и "генералом тонким". Последнее прозвище дано было им генералу Бергу (ныне граф и фельдмаршал), тогдашнему генерал-квартирмейстеру всей армии. Специальностью полковника Черевина были солдатские анекдоты.
От кого-то из них, я, кажется, слышал, что мимо великого князя Михаила Павловича, находившегося со своим гвардейским корпусом где-то в задней линии на варшавском штурме, прошел в рядах армейского пехотного полка несчастный полуоборванный офицер в желтых нанковых штанах, несший всю тягость кампании с самого ее начала; при виде его великий князь не утерпел, чтобы не спросить его: "Г-н офицер, что у вас за штаны?".
"Последние, ваше высочество", был ответ. Может быть это вымысел; но ведь "l'on ne prête qu’aux riches" (взаймы дают только богатым).
В описании варшавского штурма у Смита я не нашёл упоминания о геройской стойкости и неустрашимости дивизионного генерала Малиновского (Сильвестр Сигизмундович), который, как передавал мне один участвовавший в штурме, повёл свою колонну на приступ, с песенниками впереди, под напев "ах, на что было огород городить", сам впереди колонны, приговаривая "не так, не так, ребята; надо идти в ногу, ах, на что было огород городить - раз два, раз, два".
Остался ли он сам невредим, не помню.
Из коротких знакомых Льва Сергеевича был адъютант фельдмаршала, князь Андрей Львов, молодой человек привлекательной наружности и манер, скромного и тихого нрава, тип настоящего джентльмена. Он умер вскоре после этого времени.
Лев Сергеевич, вышеупомянутый морского пехотного полка Ушаков и я каждодневно почти обедали втроём и долго засиживались во французской гостинице Шово. Этот француз, ярый наполеонист, был когда-то метрдотель при герцоге Коленкуре во время посольства его в Россию.
Как заносчиво держал себя в Петербурге этот наполеоновский посол, можно судить из случая, переданного мне покойным князем Николаем Фёдоровичем Голицыным (братом статс-секретаря князя Александра Фёдоровича), бывшим в то время офицером в лейб-гвардии Преображенском полку.
Стоя однажды в карауле у Петергофской заставы, он не успел выскочить с караулом из гауптвахты для отдачи военной почести въезжавшему в Петербург из Екатерингофа Коленкуру, чем последний оскорбился и принес жалобу на караульного офицера.
К этому нашему "триумвирату" примкнул немного позднее Ю. Ф. Минквиц, уже корнетом с переводом в Ахтырский гусарский полк и прикомандированный к какому-то генералу в Варшаве. Мимолётом показывался между нами Владимир Иванович Аничков, адъютант фельдмаршала, петербургский также мой знакомый.
Но не очень сближался он с нами и убегал, когда раскупорка шампанского усиливалась; да и общество было не по нему: мы были "ребята нараспашку", кутилы, не стеснявшиеся высказывать политические наши мнения и порицать высшее начальство, и это пугало чопорного и пекущегося о своей карьере и великосветском положении Аничкова.
Нам же он казался бесцветным и скучным своей погоней за сильными мира сего и чересчур комильфотными французскими разговорами, в которых часто упоминалось о ma tante la marquise de Villereau (моя тетушка маркиза Виллеро, муж ее, убитый под Аустерлицем, никогда не был найден).
Сознаюсь, что он потешал нас своим пламенным русским патриотизмом, выражавшимся не иначе как на изящном парижском наречии.
Приходил кое-когда ко Льву Сергеевичу зять его г-н Павлищев (муж Ольги Сергеевны Пушкиной), служивший, кажется, тогда в интендантстве. Насколько мне казалось, Лев Сергеевич не был расположен к нему; да и сам г-н Павлищев был молчаливая и довольно скучная особа. Мне сообщили много позднее (но только не Лев Сергеевич), как странно выходила замуж за г-на Павлищева Ольга Сергеевна.
В одну от суббот, не сказав ни слова родителям, она отправилась рано утром в церковь, в обыкновенном своем наряде и, обвенчавшись, возвратилась домой к утреннему чаю своей матери, коей и объявила, что она только что из под венца, после чего пошла в свою комнату и там принялась за любимое свое занятие, масляную живопись. В продолжение довольно долгого времени с мужем она не жила, а он приходил к ней каждый день с визитом как будто к одной из светских его знакомых.
Так как в разгар Польской революции, для вящего поддержания патриотизма, давалась опера "Немая из Портичи", то фельдмаршал, по взятии Варшавы, тотчас же разрешил постановку этой революционной оперы на сцену, желая тем доказать, что русское правительство, уверенное в самом себе, не придает никакого значения политическим намекам оной, впрочем, с пропуском сцены, где "воины Анжуйского герцога вытеснены неаполитанскою чернью".
Что до ее постановки, то оркестр, костюмы и декорации были удовлетворительны, и особенно хорошо изображено было извержение Везувия, да и вся опера была для нас новинкой; но артистическое исполнение оставляло желать лучшего (опера эта содействовала вспыхнувшей в 1830 году бельгийской революции, после чего была запрещена князем Меттернихом).
Одновременно почти со Львом Сергеевичем я пригласил жить к себе на квартиру пехотного юнкера барона Меллера-Закомельского, хотя я один только раз встретился c ним в Петербурге. Он был весьма неглупый человек, но неприятного, отчасти, характера.
Он был выпущен из Парижского корпуса в армейскую пехоту юнкером или чуть ли не рядовым, за какую-то неизвестную мне историю и, по-видимому, был без всяких жизненных средств. Ему отчасти покровительствовал или, по крайней мере, видался с ним полковник флигель-адъютант граф Ламсдорф (Николай Матвеевич), кроме которого я не видел у барона Меллера-Закомельского других знакомых.
Он, подружившись с английским медиком, также жившим у меня, когда Лев Сергеевич перешел на нанимаемую им квартиру, в одно прекрасное утро удрал за границу, для чего уговорил глупого этого англичанина уступить ему свой паспорт и, кажется даже часть денег, выданных правительством этому медику, в числе прочих той же нации, для возвращения в их отечество, хотя они служили Польскому революционному правительству.
Барон Меллер-Закомельский свободно говорил по-английски, хотя с иностранным произношением; но этого было ему достаточно, чтобы на первых порах, и особенно в Германии, выдавать себя за англичанина. Он добрался до Англии, где для меня след его простыл; но каким образом настоящий владетель паспорта выхлопотал себе другой и, главное, добыл себе средства возвратиться восвояси, я не помню.
Генерал-квартирмейстер Берг, женатый на итальянке, вывез с собой из Италии, или выписал, ломбардского уроженца г-на Козелла, талантливого батального живописца, с которым я близко сошелся. Ему поручено было "написать сюжеты из последней Польской войны и портреты любимых лошадей фельдмаршала князя Паскевича".
В его мастерской я однажды встретил генерала Александра Ивановича Мамонова, также артиста-аматёра по этой же отрасли художества, с которым я познакомился еще в 1825 году в доме тещи его Прасковьи Семеновны Ефимовичевой, Белкинской нашей соседки.