Рассыпчатые ресстегаи как успокоительное средство
Марья перенеслась в «Сосны», обежала имение и нашла искомое в спальне. Романов лежал на кровати в брюках и пиджаке, а последнее обстоятельство было неслыханным: свои пиджаки он берёг как зеницу ока и всегда вешал их на спинку стула.
Царь почивал, всхрапывая и чмокая. В комнате стоял полумрак от плотно задёрнутых, но колыхавшихся от ветра штор, так как окна были настежь открыты. Именно поэтому запах перегара ощущался только вблизи спавшего.
Марья прошла в кухню и начала там хозяйничать. Включила на телефоне для настроения любимую песню Романова «Я снова тебя люблю» семьи Келли, под которую он обожал с ней танцевать.
Дверь из спальни открылась. Через пять минут показался совершенно неузнаваемый Романов. Он опух, под глазами красовались не то фингалы, не то синие круги, а в бороде застряли крошки. Отросшие волосы местами свалялись в колтуны.
Марья прибавила звук и танцующей походкой пошла к нему. Его потухшие глаза сразу же заблестели. Он снял пиджак, кинул его на диван и привычно поплыл с Марьей на волнах тёплой, ласковой, ритмичной мелодии. Прижал её к себе крепко-крепко, она обняла его за шею, пригнула Романова к себе и ткнулась лбом в его лоб. Они довальсировали до дивана и сели на него, не расцепляясь.
– Марунечка, наши дети хотят лишить меня трона, – пожаловался он. – Ну и зачем тогда я их породил?
– Но ведь ты захотел жениться на женщине с четырьмя взрослыми детьми и усыновить их. А значит, дать им право на своё наследство и власть. Это же ужас ужасный. Наши ребятки испугались последствий.
– Сплетня! С какого перепугу я должен на какой-то прилипале жениться?! В страшном сне разве что! На самом деле я всего лишь выполнил просьбу талантливой подданной и подарил её семье жильё в столице и работу в одном из лучших хореографических коллективов. Вот и всё. И да, я дал слабину, когда она из благодарности полезла ко мне в штаны, и я позволил ей лишнее. Виноват! Мне стыдно за эту девиацию. Но стоило ли тебе, матушка, поднимать вселенский переполох из-за такой мелочи? Ты прислала мне видос и исчезла. И я в отчаянии заказал три ящика алкоголя. А дети прискакали и озвучили мне приказ: слезай, папуля, с трона!
– Они поняли, что ты не изменился, вот и всё. Ни один из наших чадушек не ходит налево. А отец после всех покаяний и обещаний снова сделал это. Они в панике, так как не понимают тебя. И я тоже. Но они, в отличие от меня, действуют. А я лишь убегаю куда подальше. Но продолжаю переживать и молиться за тебя. Хотелось бы верить, что это был последний срыв.
– Самый-пресамый последний, Марья! – горячо вскинулся Романов. – Больше не буду.
– Тогда победа возможна! Я не дам дорогому мне человеку эмигрировать в бутылку. Ты слишком ценен для Бога. И для меня. Дети любят своего папочку и страшно переживают. Но они пытаются спасти не только твою душу, но и себя. Что поделать, тебе нравятся дрянные девчонки. Порядочные женщины ведь к тебе в штаны не полезут. Это делают лишь корыстные и замышляющие зло против меня и наших детей. Кстати, Андрей тоже готов протянуть тебе руку помощи, если ты этого захочешь.
– Но ведь ты теперь с ним.
– Ты всё для этого сделал.
– И надолго?
Марья вздохнула и поёжилась.
– Тебе холодно?
– Ножики, воткнутые тобой в мою спину, покалывают.
– Прости, дорогая. Сознаю своё ничтожество и убожество. Тебе с ним хорошо?
Марья засмеялась:
– А то.
– Знаю. Но хотел услышать от тебя.
– Мне с ним спокойно. Он не причиняет мне боли. Никогда.
– Я исправлюсь!
– Это искренне?
– Кристально! И ты вернёшься ко мне!
– Ты обязательно вернёшься на круги своя, Свят. Потому что вскоре нам предстоит новый виток грандиозных планетарных задач! А без твоей могучей силы воли и умения влиять на массы нам не справиться. Уж не взыщи, Святик, однако на сегодня ты являешься единственным слабым звёнышком в нашей монолитной цепи. Но, главное, я убедилась, что у тебя есть желание образумиться. Бог тебе в помощь!
– Я заслужу тебя.
– Если в твоих ножнах больше не останется колюще-режущих предметов для моей израненной спины.
– Их нет, Марья! Люблю тебя. Ты моя звёздочка путеводная.
– Романов, ты очень хотел сына и получил Владьку. На первых порах занимался им, а потом забросил. Сейчас он практически растёт безотцовщиной.
– Понял. Я обрушу на него всю свою любовь, пока наша мамка не наиграется Огневым и не вернётся к нам. А это обязательно случится! Знаю точно. Ты позволишь мне некоторое время пожить в «Соснах»? Тут пахнет тобой.
– Мог бы и не спрашивать.
– Правила приличия диктуют.
– Мило. Свят, вопрос можно?
– Хоть сто.
– Почему ты отказался от отставки?
– Потому что ещё в своём уме. Не хочу быть списанным в утиль и подохнуть где-то на заднем дворе. Дети объявили мне войну, и я собираюсь её выиграть. Но не оружием, а любовью и кротостью. Ты на чьей стороне?
– Поэтому начал с пьянки?
– Я разработал два плана действий. Первый: если ты меня бросила окончательно, то я сопьюсь и закончу свои дни белой горячкой. Если поддержишь, то я начну подъём. И вот ты здесь. И я испытываю сейчас прилив сил, любимая.
– Я никогда-никогда не брошу тебя, Святик. Но давай включим соображалку. Если ты уйдёшь в отставку, наши дети перестанут параноить, что ты женишься на первой попавшейся, доступной или на которой клейма негде ставить, что дашь свою фамилию новой супруге, все права её детям и тем, кто у вас родится. Ведь при таком сценарии неминуемо начнётся противостояние. Наши-то романята миролюбивы. А вдруг новые захотят устранить или уничтожить предыдущих? Ведь это же как дважды два. А если ты сложишь полномочия и отдашь их Ване, то сможешь жениться сколько угодно и производить на свет романят без претензий на власть.
Самодержец схватился за голову и стал раскачиваться. Он обдумывал ответ.
– Да не захочу я ни на ком жениться, что ты долдонишь ерунду? Блин, обида на детей застила мне разум. А ведь они всего лишь хотят жить и волнуются за свои потомства и за весь наш род. Марья, солнце, я готов на Библии пообещать. Но ни ты, ни они не поверят, потому что считают, что я утратил способность к самоконтролю.
– Так и есть, Свят.
– Но я действительно никогда не женюсь ни на ком, кроме тебя! Это нонсенс! Буду ждать твоего возвращения. У меня куча дел! Туркомплекс надо закончить, новое поместье требует доделок и заботы! Церковь с Владькой будем строить. Присоединишься?
– Ты ещё не начал?
– Тебя ждал. Твоя лёгкая рука нужна. Будешь по кирпичику подносить, а я за каждый буду тебя целовать.
Марья засмеялась. Романов заиграл глазами.
– Могу прямо сейчас начать.
– Кажется, нет. Я ведь жена другого мужчины. Забыл?
– Один поцелуй, любимая.
Марья собралась тэпнуться, но он уже притянул её к себе. Марья отмахнулась:
– Фу, Романов, сколько времени ты пил? Не смей к Владимиру подходить с перегаром!
– Не убегай, я выполощу рот.
Он пошёл в ванную, долго булькал там, а когда вернулся, Марьи уже след простыл.
Он отправился на кухню и нашёл там приготовленные ею жареную яичницу со шпиком, пышку и кружку клюквенного морса. Съел всё до крошки, выпил до капли, прибрался, встал у окна и разулыбался.
Ещё час назад ему казалось, что жизнь его закончена. И его участь –подохнуть под забором, как паршивая собака.
Целый месяц в пьяном угаре он звал её: «Марья, я умираю, приходи ко мне хотя бы попрощаться!». И его добрая, нежная женщина услышала этот утробный зов. Она никуда от него не денется! Он сделает всё, чтобы снова добыть её и уже больше не потерять.
Романов вышел во двор. Солнце шлёпнуло его по глазам горячей ладонью. Он счастливо улыбнулся и зажмурился. Скинул в траву туфли и зашагал босиком по тёплым дорожкам. Вылетевшие торпедами из-за кустов алабаи с басистым лаем рванули за ним, обгоняя его в надежде получить от него ласку и лакомство. Хозяйка никогда в этом плане не жадничала. Романов вызвал охранника, тот притащил ему мешок собачьей еды, и псы получили то, чего хотели. А затем, дружелюбно виляя хвостами, сопроводили его на прогулке.
У царя началась новая жизнь, полная смиренного самоанализа и бурной трудовой деятельности.
Он копал котлован.
Вонзал широкую штыковую лопату в стенку, захватывал влажно поблёскивавший ломоть земли, отваливал и скидывал за спину. Соскабливал, сдирал, обрубал паутину корней. Трудился – артистично и с удовольствием. Словно предвкушал награду.
Марья, подойдя к опушке, с любопытством уставилась на котлован. Она хотела убедиться, что Романов не соврал. Яма была, да. Рядом с ней высилась гора вынутого грунта. Но поблизости не наблюдалось никакой рычащей техники и трава не была примята.
Она догадалась: он же хвастал, что не травмирует землю, когда затевает стройку, а использует сберегающие технологии. Тем более, здесь, на опушке берёзового леса, кольцом обступившего его новое поместье. Именно тут, в ста метрах от дома, он и собрался воздвигнуть семейный храм.
Марья умилилась: земля отвечает ему взаимностью – податливостью. В лучах полуденного солнца отвалы маслянистого чернозёма на краю ямы были похожи на шоколадный кекс. На душе у Марьи стало мило, созидательно и уютно!
Романов вырыл уже достаточно глубокую траншею и погружался в неё всё ниже, когда на краю её показалась Марья в резиновых сапогах, ситцевом платье, с корзинками в обеих руках. Она посмотрела на то, как ловко он отваливает от стенок землю, формирует из неё кучку и выбрасывает наружу, и весело крикнула: «Привет землекопам!»
Затем поставила поодаль корзины на траву и спросила задравшего голову Романова:
– Обедать будешь?
– А что в меню?
– Всё твоё любимое.
– Тогда помоги вылезти.
Марья машинально протянула Романову руку, забыв, что он легко может взлететь. Хитрец молниеносно ухватил её за кисть и стащил в яму.
Марья вскрикнула и рванулась, да не тут-то было. Этот его тупой, тяжёлый, лишённый мыслей взгляд был ей очень хорошо знаком. У неё от него всегда разламывалось тело и мутился рассудок. Он властно обнял её, приподнял и принялся страстно лобызать.
– Очумел, Свят? Ты ж храм строишь! – крикнула Марья, сумев на миг отлепиться от него.
– Бог есть любовь, – довольно улыбаясь, объяснился он.
– Я хочу выбраться отсюда.
– Зачем? Помрём тут в обнимку. Скажут: любили друг друга до гроба.
– Ну и шуточки у тебя. Я уже отвыкла от них. Обед стынет.
– Ещё один поцелуй, и будем выкарабкиваться.
– Первому пункту – нет.
– Да.
– Грех.
– Всего разок.
– Ладно.
Романов снова приподнял её, притиснул к себе как можно плотнее и со стоном припал к ней, как к источнику энергии, которого долго был лишён и без которого чувствовал себя неполноценным. И её тело откликнулось. Марья слегка захмелела, но мобилизовала остатки воли, уперлась в его грудь локтями и оттолкнулась.
Он сверкнул улыбкой, сделал вид, что отпускает её, но тут же притянул снова. Он целовал её до тех пор, пока Марья не перестала сопротивляться. Положив голову ему на плечо, уже больная от желания, она тихо спросила:
– Романов, чего ты добиваешься?
– А то ты не знаешь!
– Прямо тут? В сырой земле? Но я же подхвачу ревматизм.
– А на траве?
– Другое дело.
Романов, не выпуская её из рук, взлетел, и они выбралась, наконец, из заточения. Он миролюбиво предложил ей вымыть руки. Полил из бутылки, вытер её ладони полой своей рубашки, потом она в точности повторила процедуру с ним.
Затем он отвёл её в полумрак леса и уложил на перину из густо разросшихся пышных хвощей и диких злаковых под развесистой плакучей берёзой, предварительно постелив на траву свою рубашку. От нового поцелуя она окончательно опьянела и уже не могла двинуть ни рукой, ни ногой. И обоих затянуло в воронку.
– Какое облегчение! – шумно выдохнул Романов, когда они пришли в себя. – Ты не представляешь, как я по тебе мучился. И пробежки многокилометровые устраивал, и душ ледяной принимал, и йогой занимался. Но пожар в крови потушить не мог.
– Блин, Романов! Ты сказал Огневу, что потерял мужскую силу! – уличила она его. – Я притащилась к тебе в абсолютной уверенности, что ты в этом плане безопасен. Одурачил его, значит? И рикошетом меня?
– Я сказал правду, но не полную. Потерял, да! Но лишь к посторонним женщинам. А в отношении моей роднулечки моя сила только возросла. Наша с тобой серебряная нить снова превратилась в канат. Вот я дёрнул за него – и ты ко мне примчалась. Это магия любви.
– А как же Андрей?
– А вот пусть теперь поплавится во внутренней своей геенне, как я горел, когда он моей женой услаждался!
Марья погрустнела. А Романов, улёгшись на траву и перетащив Марью на себя, чтобы она не застудилась, уже вошёл в раж:
– Помнишь, какому ужасному наказанию тебя в башне подвергли?
– Бр-р-р, как такое забыть!
– Я после аварии был весь переломан. А вот с Андрюхи как с гуся вода. Это несправедливо. Он такой же подсудный.
– Но ведь я только что нарушила заповедь и ему изменила, Свят! Законному мужу!
– Это ты мне с ним изменяла, дурочка. Я твой муж от Бога! Мы венчанные. А все эти гербовые бумажки с печатями и подписями – тьфу на них. Я всегда буду твой, а ты моя. И никакие промежуточные субъекты в этом раскладе не предусмотрены.
Марья закрыла лицо руками:
– Страшно даже представить, какая боль на него обрушится!
– Точно такая же, какую он обрушивал на меня! И не раз. Тебе его жалко, вижу. А меня никто в целом свете не жалел!
– Это не так, – мягко возразила Марья, запуская пятерню ему в волосы и роясь в них, – я тебя жалела, Святик. Но обида частично перекрывала и гасила.
– Понимаю и не сержусь на тебя. А Огневу пора отдохнуть от земных услад и мирской суеты. Дорога ему выкладывается в монахи, а потом в патриархи. Светская жизнь приелась ему, он вырос из неё, как из коротких штанишек. Андрейка же у нас титан духа, так? Побарахтался в мелководье, пора делать заплыв в глубокие воды. Да ты и сама чувствуешь это! Признайся! У него же крылья за спиной метровые. Кому как не тебе о них знать!
– Говоришь загадками. А как с крыльями у тебя?
– А мне пока и без них хорошо. Поработаю ещё быком-производителем. Деток новых хочу. Они у нас с тобой дюже качественные получаются. Думаю, сегодня мы уже кой-кого зачали. Девчонку со вздёрнутым носиком. Будущую жену для Огнева, чтобы он раз и навсегда от тебя отпал!
– Вот оно что! Ты что, целево попросил у Зуши жену для Андрея?
– Представь себе, докатился до такого унижения.
– Думаешь, таким образом будет покончено с треугольником?
– Да, думаю! Я нечеловечески устал делиться с Огневым своей любимкой. Самому нужна!
Марья вздохнула и прильнула к нему. Сердце её едва не выскакивало из груди. Он этот импульс уловил и ответил ей добрым взглядом серых своих глаз. Она спросила:
– Свят, а как же храм?
– Не волнуйся, он скоро появится. Его возведут специально обученные люди.
– Но ты говорил, что мы будем его строить своими руками.
– Ты не поняла, Марья? Я хитростью выманил тебя. На религиозную романтику твою ставку сделал. И не прогадал. Иначе я бы тебя не получил. И яму эту с той же целью организовал, глупышка. Рабочие три часа её копали. Вот так, птичка моя, ты и попалась. И теперь мы снова вместе. Я сам с Андреем всё порешаю. Ну так что ты мне в корзинках принесла? Я проголодался. Корми своего мужчину.
...А премьер, между тем, искал её повсюду. Обзвонил всех, кого только мог вспомнить, но никто не знал, где Марья.
Он взял с собой Андрика и Владьку и отправился в «Сосны». Отвёл их Веселине. Добрая и как никто понимающая его экс-жена обняла пшеничную голову бывшего мужа, погладила широкую его спину, поцеловала в лоб, попричитала: «Бедненький мой, славненький, миленький. Как же я сочувствую тебе! Но ты сам выбрал свою долю».
Оставшись в одиночестве, он вернулся в "Сосны", уселся за стол и принялся напряжённо думать. Сперва предположил, что Марья устала, решила отдохнуть и где-то уединилась. Это было в её стиле. Но такое случалось лишь когда она жила с Романовым.
Может, что-то креативит, потом объявится и попросит прощенья. Надо только вычислить, где она спряталась. Он запустил поисковую мыслепатему и обшарил информационное поле в радиусе досягаемости, но вблизи Романова пространство оказалось для него запертым. На такой финт был способен лишь сам царь.
В этом вакууме и вынужденном бездействии Андрею ничего не оставалось делать, как начать разматывать клубок их болезненных треугольных отношений. Спрашивал себя: в последние месяцы их семейного счастья что могло пойти не так?
Она не могла сбежать! Причин не было. Он никогда ей не изменял. Ни с одной из чиновниц или посетительниц ни разу не остался наедине! Все знали, что он терпеть не может даже намёка на компрометирующую его встречу с женщиной с глазу на глаз. А если какая-то особо отчаянная набивалась на аудиенцию, он немедленно сплавлял её помощникам.
Потому и домоправительницу себе не нанимал, а сам прибирался. Раз в полгода приглашал проверенную временем семейную пару сделать в своей резиденции генуборку.
Марья – человек благодарный и честный. Она не могла поступить с ним так вероломно: сбежать без предупреждения. Значит, произошёл насильственный захват её Романовым! Либо он обманом её выманил, и она в который раз не устояла перед чарами обольстительного мерзавца.
Андрей нащупал узелок в нити: в последние дни его не оставляло предчувствие потери. И он от этого излишне доставал Марью удвоенными ласками, от которых оба они дико выматывались. И ещё у него почему-то постоянно крутилось в голове слово «на посошок». Прицепилось, как клещ, как ушной червь, как навязчивая мелодия.
Андрея кинуло в сон. «Короче, есть только одна причина в мире, способная оторвать Марью от меня», – подумал Огнев и уже почти заснул, как эта причина визуализировалась.
Да, когда задремавший Огнев открыл глаза, причина сидела напротив него и сосредоточенно изучала его стальными своими глазами. Это был Романов собственной персоной.
Царь подождал, пока Огнев окончательно проснётся, и бодро обратился к своему премьеру:
– Что, горюешь? Поздравляю, Андрей Андреич. Полку страдальцев прибыло. Смылась краля?
– В смысле?
– Да брось! Я всё знаю.
– Я сам не знаю, а ты знаешь? Странно. Уж не на воре ли шапка горит?
– Что-о-о? Это кто тут вор? Кто у меня жену всю жизнь подтыривал?
– Так я и знал. Чем заманил?
– А разве могло быть иначе? Ты же согласился втроём? В смысле, попеременно. Теперь моя очередь.
– Я Марью у тебя не уводил. Она сама тебя каждый раз бросала, когда застукивала с другой.
– В своих фантазиях застукивала. Но при любом раскладе я был способен быстро привести её в чувство и вернуть себе. Но ты пользовался острой фазой её обиды и присваивал чужое добро. Слава Богу, она всегда возвращалась ко мне под бочок.
Огневу надоело это измывательство и он сердито спросил:
– Чем обязан визиту?
– Марья за тебя беспокоится. Хочет встретиться с тобой.
– Я тоже.
– Дай подумать. У нас взаимообмен Марьей тянется уже сколько? Ей-то хоть бы хны, а мы, два несчастных мохнатых шмеля, тупо вьёмся вокруг этой бочки мёда и увязаем в нём по самое не хочу. Ну так вот, ты своё получил? Подвинься. Я заступаю на вахту, Андрей Андреевич. А ты питайся тоской и болью, как это делал я.
Триумфатор был в хорошем настроении, явно после фужера красного. Стильно подстриженный, одетый с иголочки, благоухающий победными флюидами. От него веяло сытым довольством и покоем.
Гость заметил, наконец, нездоровую бледность Андрея и вялую его реакцию на остроты. Прищурил проницательные свои глаза и с сочувствием заметил:
– Андрюха, вижу, тебе хреново. Мне знакомо это состояние падения в бездну. Но всё по справедливости!
– Скажи честно, царь-государь, ты сцапал её, чтобы дети не лишили тебя трона?
– Фу, как злобно и грубо, Андрей! Ты знаешь расположение болевых точек у меня и умело на них нажимаешь. Я люблю своих детей и не боюсь их, они у меня вот где! – Романов показал кулак и потряс им возле носа Огнева. – Это наши семейные заморочки, понятно? А вот где твоя хвалёная солнечная доброта, Андрей? Хочешь правду? Как на духу?
– Ну?
– Мне плевать на трон! И он от меня никуда не убежит. И я к нему никогда никаких чужаков не подпущу. И цыплят своих утихомирю. А тебя, Огнев, прошу втемяшить в свою гениальную башку, что мне дозарезу нужна моя драгоценная самочка. Я без неё подыхаю. Она всегда должна быть при мне. Прими это как данность, наконец.
Огнев сидел, расторможенно уставившись в какую-то точку выше плеча царя. Он понял, наконец, что Марья для него потеряна. Вот так внезапно, без подготовки. Он нервно рассмеялся. Потом опустил голову, уткнулся лбом в столешницу, обхватил себя руками, как от холода, и сжался в комок. Из самого кровотока его, из нутра, из его измученного сердца вырвались рыдания. Но уже через минуту он так же резко умолк и замер в неудобной, скрюченной позе.
Романов смотрел на него не отрываясь. Он ничуть не ликовал. Напряжённо думал: неужто заклятый друг сдался? Встал, подошёл к Огневу, положил руку на его плечо и примирительно сказал:
– Я велел Марье метнуть чего-нибудь на стол. Она ждёт нас. Представляешь, она ухитрилась во время нашей купеческой эпопеи разузнать рецепт рассыпчатых расстегаев. Хочешь попрощаться с ней по-человечески, Андрюш?
– Да, – сдавленно откликнулся тот.
И они в ту же секунду оказались в новом царском доме, пахнущем свежей дубовой доской, в просторной столовой янтарно-золотистых тонов.
Марья уже накрыла знатный стол и стояла возле него, босая, в романовской рубашке, препоясанная косынкой. Её волосы были аккуратно заплетены в косу. Она казалась олицетворением милоты. Увидев пришельцев, засмущалась и, перекинув косу с одного плеча на другое, принялась её теребить, искоса поглядывая на явившихся.
Два великолепных, рослых красавца-мужчины в премиальных костюмах, с ароматом огромной власти и неслыханного богатства, такие разные и всё же чем-то похожие, стояли напротив неё. И пожирали глазами невыносимо приятную для глаз женщину, которую оба самозабвенно любили и никак не могли поделить.
– Свят, Андрей, милости прошу за стол, только помойте руки, – наконец выдавила она. – Я сейчас!
Она побежала по широкой, сложенной из половинок брёвен лестнице наверх, мелькая аппетитными ножками.
Вернулась в платье, ещё более пленительная. Мужчины смотрели на неё новыми глазами: один – хозяйскими, другой – прощальными.
Сели за стол. Марья успела напечь груду маленьких расстегайчиков с разными начинками. Подала жареную под давлением, нежнейшую, с золотистой корочкой курицу. Нашинковала салатов. Поставила блюдца с соусами, горчицей и хреном.
Романов извлёк из схрона бутылку вина, открыл её и разлил по бокалам. Тренькнулись. Выпили, смакуя, рубиновую жидкость. Стали сосредоточенно есть, поглядывая друг на друга.
– Почему мы, трое русских до мозга костей людей, ярые единомышленники, православные, богоискатели, так жестоки друг к другу? Не бережём и причиняем боль? – вдруг риторически спросил Огнев.
Романов участливо шепнул Огневу: «Подлить тебе ещё обезбола?». Тот кивнул. Царь плеснул ему щедро, до краёв, и Огнев выпил до дна.
Романов встал, разделал ножом курицу и наполнил тарелки мясом. Ели молча. Допили содержимое бутылки. Романов собрался сходить за второй, но Марья обожгла его взглядом, и он осёкся.
– Ну что ж, золотые мои. Начну я, – подал голос царь. – Не волнуйтесь, я предоставлю слово каждому. Андрей! Насчёт того, что мы, единомышленники, периодически друг друга тренажёрим. А ты покажи мне, Андрюх, кого-то в нашем царстве, кто осмелится причинить боль премьеру! Или царице. И в особенности – царю! Есть такие?
– Нет.
– Вот именно. Это дело подсудное. Посадят такого, а то могут и казнить. Никто не посмеет причинить нам страдания. Кроме нас самих. А человека воспитывают – что? Страдания! Вот мы и филиграним друг друга болевыми ощущениями, потому что больше – некому. Лично я безмерно благодарен тебе, жена, и тебе, мой лучший друг и сподвижник, за терзания, на которые вы меня обрекали. Честно признаю, эта была ответка на мои не всегда богоугодные поступки. И я, в свою очередь, прошу прощения за уколы и удары, которые наносил вам. Как теперь стало понятно, они были экзистенциальной необходимостью для развития души. Ты согласен, Андрей?
– Более-менее.
– Марья?
– Да.
– Сегодня, Андрюх, ты и моя жена навсегда распрощаетесь. Игра закончена. Никто не внакладе, каждый остался с ценным опытом ярких переживаний, впечатлений и эмоций. Но пора остановиться, пока мы все трое не выгорели дотла. Даже железо устаёт, а что говорить о такой тонкой субстанции, как человеческая душа? Андрюш, наша с Марьей пара – первичнее, чем твоя с ней. У нас есть багаж детской дружбы и любви. Я много лет был её мужем, а ты всего лишь чуток – тайным любовником. Да, ты пару раз был её мужем и заделал ей мальчишку, но это мелочи. Я в приоритете по-любому.
На Андрея жалко было смотреть, настолько ему было плохо. А Свят и в ус не дул.
– Не скажу тебе ни одного обидного слова, потому что Марья в итоге остаётся со мной, а ты отправишься домой без неё. Согласись, я всегда был великодушен с тобой! Предлагаю навсегда забыть все огорчения, оскорбления, унижения, уязвления гордости, все попрания! Будем помнить, Андрей, что мы с тобой стоим на капитанском мостике громадного лайнера под названием Россия. Оба – у штурвала. И в этом я вижу Божий промысел. На нас как на гарантов стабильности смотрит миллиард россиян. Повторюсь: лично я преодолел все искушения, и вы с Марьей мне в этом помогли. Поклон! Что скажешь?
– Красивая речь.
– Я прав?
– Да.
– Ты всегда рвался в монастырь. Не остыл ещё?
– Нет.
– Зуши видит тебя в качестве патриарха. Ты сможешь расчистить родничок живой веры от закостенелых религиозных догм и канонов, придать церковной деятельности новый – космический импульс и вернуть в обиход высокую мистику.
– С чего такой спех?
– Вопрос в точку. Спех не спех, но порядок в духовной области навести надо. Давно назрела церковная реформа. А система образования нуждается в мощной, скорректированной под церковную реформу этической программе. Надо успеть до начала стихийного демографического бедствия, которое на нас надвигается и обязательно обрушится.
Огнев насторожился. Марья перестала жевать и уставилась в пространство.
– Наше население привыкло к рождению высокодуховных детей, которые больше напоминают учителей мудрости. Но там, на небесах, высокие души для воплощения на земле заканчиваются. Да, особо ресурсные не бесконечны. Вот почему я тороплюсь заделать Марье ещё деток.
– Подходит очередь исправившихся обитателей ада и всех тех, кого с лица земли смела всемирная катастрофа, да? – встрял Огнев.
– Да, Андрей Андреевич, так и есть! Сперва на наши бедные головы свалятся носители всего лишь незрелых душ с изъянами. А когда и те закончатся, придёт очередь отморозков. И мы их всех должны принять и перевоспитать. Окутать теплом, любовью и заботой. Но и строгостью! И поркой при необходимости будем корректировать, – закончил Романов.
– Сколько у нас времени?
– От десяти до пятнадцати лет на раскачку.
Продолжение Глава 136.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская