Дни покатились за днями, неделя за неделями. В деревне жизнь наладилась, и всё устаканилось. Все постепенно привыкли, что Люба живёт на болоте. Периодически к ней туда ходили «гонцы», носили продукты, иногда пытались с ней разговаривать. Но Люба особо не общалась с людьми. Самое удивительное было то, что как только она занялась Градом, так народ в деревне перестал болеть. А может, это просто так сложилось, и мистики здесь никакой не было.
Васька периодически ныряла в Навь и подходила к вратам Града, стояла около них подолгу и пыталась рассмотреть, что же там происходит. Вот только заходить туда опасалась — после прошлого раза.
Как-то ей встретилась по дороге Мара.
— Ну и чего ты опять тут? Живой душе тут не место, — нахмурившись, спросила хозяйка Нави.
— Да вот, хочу Любе помочь, вот только не знаю чем. Да может, вообще вместо неё здесь остаться. Я-то одинокая, никому не нужная, а у неё дочка маленькая, родители, дедушки и бабушки, братья вот есть. Много у неё родных, многим она нужна. Да и доктором она у нас работает. Вот скоро Люше надо будет рожать, а Любы нет.
— Твоей Люше не так уж и скоро рожать, до этого времени Люба в деревню вернётся. И вообще, не суй свой нос туда, куда не следует. Нет у тебя таких способностей, как у Любы. Если бы были, то ты уже давно в этом Граде жила.
Васька насупилась, но спорить не стала. Мара редко ошибалась в таких вещах.
— Ладно, — пробурчала она, — но если что-то пойдёт не так, я всё равно приду.
Мара только покачала головой, будто разговаривала с упрямым ребёнком, и растворилась в серой дымке Нави.
А Васька осталась стоять у врат Града, вглядываясь в их мрачные очертания. Оттуда веяло холодом и чем-то ещё — не страхом, нет, а скорее ожиданием. Как будто за этими воротами кто-то притаился и тоже смотрел на неё.
— Люба, — позвала она. — Ты там вообще слышишь меня?
Ответа, конечно, не последовало.
Через некоторое время Люба стала сама приходить в деревню. Она сначала шла к бабе Наде, садилась во дворе на лавке и ждала, когда бабушка сама выйдет во двор. В дом никогда не заходила. Обычно гостью чувствовали практически сразу и выходили все вместе к ней. Баба Надя выносила ей гостинцы и чистое бельё, Верочка пыталась забраться к ней на колени, а Настёна устраивалась рядышком на лавке. Тут же появлялась во дворе и Василиса.
— Дитя ждёт мать, а мать идёт в баню! — командовала баба Надя. — Незнамо чего ты там со своей Нави могла притащить. Да и на твоём болоте у тебя негде помыться.
Бабушка хоть и покрикивала немного, но видно было, что очень рада видеть Любашку.
Люба покорно шла в баню, и только там, в клубах горячего пара, её тело наконец-то расслаблялось. Вода смывала с неё не только болотную грязь, но и что-то ещё — что-то невидимое, но ощутимое, будто налипшую паутину иного мира.
После бани она надевала чистое бельё, которое приносила баба Надя, и только тогда садилась за стол вместе со всеми. Ела мало, словно отвыкла от нормальной еды, а чашку с чаем обхватывала двумя руками — будто грела ладони, хотя на улице и так было тепло.
— Ну как там, на болоте-то? — осторожно спрашивала баба Надя, подкладывая ей ещё кусок пирога.
Люба пожимала плечами:
— Тихо.
— А Град?
— Спит.
Больше она ничего не рассказывала, и бабушка не настаивала. Все знали — если Люба сможет говорить, она сама всё расскажет.
Верочка, устроившись у неё на коленях, щебетала без умолку — про курочек, про котёнка, про коровку, про собачку. Люба гладила дочку по волосам, и в её глазах на мгновение появлялась та самая, прежняя теплота. Но стоило девочке замолчать, как взгляд снова становился отрешённым — будто часть её сознания оставалась там, у мрачных врат.
Василиса наблюдала за всем этим. Она видела, как Люба иногда вздрагивает от неожиданных звуков, как её пальцы непроизвольно вычерчивают на столе странные знаки.
— Люба, — не выдержала она, наконец, — может, хватит? Может, пора домой?
Люба медленно подняла на неё глаза.
— Я не могу.
— Но почему? Ты же видишь — в деревне всё хорошо!
— Потому что всё хорошо, — тихо ответила Люба.
Василиса хотела было возразить, но тут Верочка обхватывала Любу за шею и начинала неумело по-детски целовать в щёки и в нос. Люба прижимала дочь к себе и тоже целовала в ответ, иногда тайком смахивая со щеки слезу.
После обеда с родными она шла в свой дом. Там проходилась по комнатам, разговаривала с домовушками, которые тоже по ней скучали. Верочку брала с собой. Рядом крутился Пушок.
— Хоть бы собачку мне оставила, — тяжело вздыхал Кузьмич. — А то же без хозяйки в доме совсем тоскливо. Грушка повадилась по другим избам гостеваться, а меня одного оставляет. Говорит, за домом присматривай, чтобы никакая шишига не завелась. Ты, когда к нам воротишься-то?
— Как смогу, так и вернусь, — грустно улыбалась она.
— Ну хоть приходить стала, и то хорошо, — качала головой Груша. — А то же мы думали, что ты совсем сгинула в своей Нави. А как узнали, что ты на болоте живёшь, так вообще испужались за тебя. Все боялись, что тебя болотники к себе утащат и съедят.
— Нет, они хорошие ребята.
— Хорошие-то хорошие, пока мы здесь, а они там, — замахала на неё пухлой ручкой Груша.
Домовушки садились рядом с ней и рассказывали все последние новости деревни.
После них она шла в ФАП, осматривала свои владения, включала компьютер и начинала работать в программе. Всё это время Верочка находилась с ней, играла, разговаривала, осторожно трогала мать пальчиком и иногда грустно, как-то по-взрослому вздыхала.
— Любашка, ты хоть расскажи, что ты там такого важного делаешь? — спрашивал её дед Яромил.
— Убираю старые родовые ветки, — как-то ответила ему Люба.
— Зачем? — удивился он.
— А зачем они нужны? Их нет, они выродились, только их грехи в Граде живут, да все вокруг отравляют, да чужое усиливают и будят.
— Да разве они кому мешаются?
— Ну вот ты же сад раньше выращивал? — спросила его Люба.
— Было дело, — кивнул дед.
— Если не спилить мёртвую ветку, то что произойдёт?
— Дык, болезнь может на ней какая гадкая появится, грибок тот же, или ещё чего, например, гнить начнет, а потом от него всё дерево заболеет.
— Ну вот поэтому и убирать надо то, что себя давно отжило и только отравляет других. Мы же люди все друг с другом взаимосвязаны — и с этой стороны, и с той.
— Ну да, дело нужное, — важно кивал дед Яромил.
Люба проводила в деревне весь день, но с наступлением сумерек неизменно собиралась обратно на болото. Перед уходом она всегда заходила к бабе Наде. Старуха молча вручала ей корзинку с едой, свечи и чистое бельё.
Верочка цеплялась за подол Любы, глаза полные слёз, но баба Надя мягко отводила девочку в сторону:
— Пусти мать, дитятко. Ей ещё дела важные надо доделать. Скоро-скоро мамка придет, свидитесь еще.
Люба наклонялась, обнимала дочь и шептала ей на ушко что-то, от чего та переставала плакать и только кивала, сжимая в кулачке подаренный матерью болотный камешек — тёплый и странно пульсирующий, будто живой.
Василиса провожала Любу до околицы. Дальше её не звали с собой, да и как-то не стремилась она в столь поздний час идти по лесу да по болотам.
Дорогу до болота Люба преодолевала быстро, будто не шла, а плыла над землёй. В темноте её силуэт становился размытым, нечётким, будто слегка растворялся в воздухе. Лишь на самой границе топей она оборачивалась назад — туда, где в окнах изб ещё теплился свет. Стояла так минуту-другую, затем решительно шагала в трясину.
Болото принимало её беззвучно. Ветра не было, вода стояла зеркально гладкой, отражая бледный месяц. Но стоило Любе сделать несколько шагов, как поверхность начинала слегка рябить — будто кто-то невидимый шёл ей навстречу. Она быстро преодолевала это расстояние и возвращалась в свою избушку на болотах.
Автор Потапова Евгения