"Аня попрощалась и зашагала поскорее по тропе, так же до боли сжимая руки, слёзы потоком текли по щекам. А что толку, плачь, не плачь, сколько Бог отмерил отведать горечи, столько и выхлебаешь, ни больше, ни меньше. Григорий стоял, глядя, как удаляется в вечерней дымке Анина фигурка, и лицо его было темно. Он потёр шрам на щеке, расстегнул ворот гимнастёрки, дышать было тяжко…"
*НАЧАЛО ЗДЕСЬ.
Глава 17.
- Здравствуй, Гриша, - сказала Аня, и невольно подняла руку к горлу, казалось, что гулко и быстро забившееся сердце сейчас выпрыгнет наружу.
- Здравствуй, Анюта, - Григорий остановился, Аня видела, как по лицу его прошла тень, ему было больно, он огляделся и увидел неподалёку от тропы большой камень и сказал, - Ты прости, нога болит, сил нет, я присяду? Иначе как нам поговорить…
- Присядь конечно, Гриша. А поговорить нужно, ты прав. У меня вещи памятные хранятся, после кончины Катерины Ильиничны я забрала из вашего дома. Мы ведь… думали нет тебя в живых, Гриша… думали, погиб…
Голос Анин дрогнул, она замолчала, едва сдерживая себя, чтобы не кинуться к Григорию, не обнять, прижаться к нему и заплакать, уткнувшись в широкую грудь. Нет, нельзя… И Аня это знает, глядит только, как чуть морщится и потирает он раненую ногу, вытянув её перед собою. В сизых сумерках, сладко пахнущих горьковатой ивовой корой и весенней рекою, Аня видела шрам на Гришиной щеке, он протягивался вниз, по шее, уходил под ворот гимнастёрки.
- Да я и сам считал, что погиб, - негромко сказал Григорий, - Так уж вышло, Аня… А что сберегла от родных моих, спасибо тебе. Потом приду, заберу, хорошо?
- Дед Никифор сам хотел к тебе сходить, отдать. Захворал немного, вот и не пошёл. Там фотографии ваши, и колечко Катерины Ильиничны, письма ваши… твои, и Марусины… Гриша! Скажи, Христом Богом прошу, душа истерзалась вся! – Аня не смогла сдержаться, потекли слёзы, - Почему ты не написал, что жив? Ведь я…
- Анюта, не плачь, и у меня сердце не каменное, не думал я… А не писал… да как же не писал? Когда меня ранило, это видать тогда и было - похоронку на меня послали, меня укрыли партизаны, двое нас, разведчиков, они у фашистов тогда отбили, те уже нас брать хотели, кольцом окружили. Я гранату приготовил, да командир партизан вовремя подоспел, не дал подорвать, отбили они нас. Не мог я оттуда написать, из отряда, а когда к своим попал, оттуда снова в пекло послали, вот я и подумал – а ну как убьют, это что же, по второму разу похоронку родным моим получать?! Вот и решил, коли выживу, тогда уж и напишу. Потом, когда узнал, что на Маньчжурию поеду, написал и матери, и тебе, много раз писал, чуть не с десяток писем отправил. Мы подготовку на Урале проходили, три месяца там был, всё ждал ответа, а его не было. После уже пришло письмо, женщина какая-то мне написала – подписалась, что соседка. Вот она мне и сообщила, что мама умерла, а ты… замуж вышла. Тогда я уже не стал больше писать, понял, что некому писать то…
Аня словно умерла. Снова. Такая же чёрная, беспросветная тьма окутывала её после смерти Машеньки, не выплыть, не вдохнуть, и не выдохнуть, помертвело не тело, а будто сама душа.
- Гриша, я ни одного письма твоего не получила, - едва смогла вымолвить Аня, - Ни единого, после похоронки… Я ведь думала, ты погиб. А ты… живой! Гриша, как же это хорошо, что ты живой! Живи, Гриша, живи! Счастливо живи!
Она уцепилась за эту мысль, что Гриша выжил, и будет жить теперь, будет ходить по земле, радоваться! Сама эта мысль хоть немного оживила, позволила не упасть тут же.
- Ты что, Анюта? Что с тобой? – Григорий поднялся с камня, взял Аню за похолодевшие руки и усадил на тот камень, где только что сидел сам, - Как же так, как ты не получала писем? Я столько написал… И на свой адрес писал, маму просил тебе передать, записку вкладывал. И на твой адрес писал! Где они могли потеряться?
Аня не могла ничего сказать, она сидела на камне, пытаясь впустить в лёгкие воздух, всё сжалось внутри так, что было больно дышать, и даже глядеть вокруг было невыносимо, страшная догадка закрадывалась в голову…
- А ты… ходил в свой дом? Говорил с теми… кто там живёт сейчас?
- Нет, не ходил. Мне в правлении сказали, что там теперь семья фронтовика живёт, не гнать же их на улицу, дети у них, да и сам он инвалид. Да и чего душу рвать. Обещали дать жильё, а пока мы у бабушки Хониной, она сама в город уехала, внуков нянчить. Так что мы с Варей на хозяйстве…
- Я слышала, Варя твоя в клубе работает? – Аня отошла, ничего, нашла в себе силы говорить и не задыхаться, - Говорят, ремонт скоро в клубе будет…
- Да, в клуб её взяли. Она на пианино умеет играть, и на аккордеоне. Мы только полгода назад поженились. Аня…, - Григорий посмотрел Анюте прямо в глаза, и сердце её снова провалилось в гулкую пустоту.
- Не нужно, Гриша…, - Аня угадала, что хочет сказать Григорий, и знала, она этого может не выдержать, и тогда…
Обнимет, зацелует родное лицо, губы, и этот страшный шрам. Нельзя, нельзя! Аня так сжала руки, впившись ногтями в свою кожу, боль немного отрезвила. Григорий понял, отстранился, потом сказал, немного помолчав:
- Я слышал, у вас с мужем беда случилась… соболезную вам, Анюта, такая утрата. Я тебя понимаю, мы вот тоже… три месяца назад потеряли ребёнка… нерождённого. Потому я и решил перебраться сюда, Варе полезно, новая обстановка, да и климат у нас хороший. И ещё… я недавно узнал, где Маруся похоронена, близ белорусского села Погребец. Сейчас вот обустроюсь тут, и хочу поехать туда, поклониться, да хоть горстку земли родной привезти.
- Пора мне, Гриша, - Аня не хотела говорить с Григорием ни про свою жизнь, ни про мужа своего, который пока таковым был, что тут говорить, Григорий ей в этом не помощник, не советчик, у него своих забот много, - После коробку с фотографиями тебе дед принесёт.
- Спасибо, что сохранила, - кивнул Григорий.
Оба молчали, понимая, что осталось теперь между ними только то несказанное, что и сказать теперь им нельзя. Развела жизнь, разделила, не одни их судьбы порушила война, да не им жаловаться – оба живы, глядят на этот светлый мир. Такая видать доля!
Аня попрощалась и зашагала поскорее по тропе, так же до боли сжимая руки, слёзы потоком текли по щекам. А что толку, плачь, не плачь, сколько Бог отмерил отведать горечи, столько и выхлебаешь, ни больше, ни меньше. Григорий стоял, глядя, как удаляется в вечерней дымке Анина фигурка, и лицо его было темно. Он потёр шрам на щеке, расстегнул ворот гимнастёрки, дышать было тяжко…
Домой Анна вернулась, когда деда Никифора уже не было, ушёл в ночь на зернохранилище, там нынче его была смена, первая после болезни-то. Ни есть, ни спать, ни просто даже посидеть спокойно Аня не могла, так и ходила из угла в угол по дому, прибирая походу всё, а сама глубоко была в своих мыслях.
Не сможет она здесь жить. Не сможет… зная, что вот рядом он, здесь, да только и взглянуть нельзя жена у него, Варя, и без того ей тяжко после такого горя оправиться. А тут это село, новый она тут человек, непросто привыкнуть. А вот Ане наоборот, уехать отсюда надо, и как можно скорее.
На утро Анна встала ещё до света, будто и не спала, да и не хотелось. Подтопила немного печку, дед только от хвори избавился, сколько Аня ни говорила, отпроситься пока, не ходить сторожить, да дед всё на своём – здоров да готов, нечего дома сидеть. Ну, хоть в тёплый дом пусть вернётся, да в печи горшок с кашей стоит, горячая ещё будет.
По пути в телятник Аня заглянула в контору правления колхоза, узнать, когда можно к председателю попасть на разговор, а то в последнее время он всё больше в отъезде бывал. Сказали, будет после обеда, сейчас уехал в район, Аня кивнула и решила, что отпросится у Тамары Ивановны и сбегает, всё одно она каждый день до темна в телятнике, отработает эти полчаса вечером.
Забот много было в тот день, корма привезли новые, говорят, отдел снабжения где-то «выбил» поставку, и все радовались, ожидая прибавку в весе у поголовья. Девчата в бригаде болтали про то, что приехал в село новый ветеринар, молодой, неженатый, фронтовик. Ух, оживление какое и разговоры бесконечные, улыбалась Аня девичьим пересудам – говорили, что ветеринар новый на артиста какого-то похож, и всё теперь спорили – на кого же.
Не попала Анна в тот день к председателю, приехал тот усталый да злой, и увидев Анну в двери своего небольшого кабинета только рукой отмахнулся:
- Анна, обожди! Ей Богу, не до ваших выкрутасов! Не живётся вам спокойно, а я после ещё и это ваше семейное разбирай! Будто мне без этого забот мало! В четверг приходи, коли есть что сказать дельное!
Ане стало стыдно, потому что сидевшие в соседнем кабинете счетоводы стали с любопытством на неё глядеть и тихонько перешёптываться друг с другом. Анюта поспешила уйти, а пока шла до телятника думала, зря она пообещала председателю обождать до осени. Какие ещё показатели, какие могут быть отчёты и прочее, когда жизнь человеческая тут, душа! Попробуй выдюжи это всё!
Ну да сейчас изменились обстоятельства, думала Анна, и теперь она будет шибче настаивать на том, чтобы председатель дал ей справку и отпустил на фабрику в город устраиваться! А если он ей откажет, Анна в район сама поедет, пусть там решают, могут ли человеку, который хочет работать и учиться, чинить препятствия! Вот и пусть дадут ей ответ!
И снова Аня дотемна задержалась на работе, все телятницы помогали дояркам, рук не хватало, а молока прибавилось, травы в этот год поднялись рано, и все тому радовались, никто не жаловался на усталость, предвкушая сытый год, и не голодную зиму.
До дома немного совсем оставалось, когда Аня увидела, как отделилась от забора тёмная фигура, как такого не узнать, Анна остановилась под фонарём, на свету и оглянулась. У своего забора возилась Алевтина Артёмова, в начале улицы её дом, ну вот, хоть не одна Аня, потому что к ней подошёл Аркадий.
- Аня, здравствуй, - негромко сказал он, близко не подошёл, стоял в пяти шагах, - Прости, если напугал тебя. Я вот приехал только утром сегодня, долго не был. Возьми, это я тебе привёз… вам с дедом Никифором. Там конфеты и чай. И… платок тебе новый.
- Не надо. Я не возьму, - отрезала Аня, - Не ходи ко мне, Аркадий. Никогда больше.
- Возьми, я ведь так, с добром, - тихо сказал Аркадий и сел на скамейку у того забора, где они сейчас с Аней стояли, - Ань, я знаю, что Гришка приехал, да только он женатый. Так вот вышло, жизнь к нам неласковая бывает. Я не злорадствую, не думай, да только ведь как говорят - жена не рукавица, с белой ручки не стряхнешь… А я сам тебя понимаю, как душа здесь томится, и я ведь извёлся весь без тебя. Да и… знаю, что виноват сам во всём. Но… прошлое это! Только скажи – завтра же увезу тебя отсюда, и председатель мне слова не скажет поперёк! Уедем отсюда, я теперь готов, в город уедем, заживём не хуже других. Есть люди, мне помогут на работу пристроиться, а тебе и работать не нужно, будешь дома отдыхать! Аня, я клянусь тебе, ни словом, ни делом не обижу больше никогда тебя! Это я от дурости да от ревности… но теперь я многое понял, видит Бог! Всё забудем, что в прошлом было, а мать свою я к нам и на порог не пущу! Счастливо жить станем!
Аня ничего не ответила, только вздохнула и прошла мимо Аркадия, не взглянув на него. Устала душа терзаться, и сейчас она даже не злилась на него за все обиды. В одном Аркадий прав – это прошлое.
- Ань, ты подумай, я завтра тебя буду у реки ждать, где скамейка наша, где раньше сидели, - говорил Аркадий вслед, - Приходи пожалуйста! Прошу…
Продолжение здесь.
От Автора:
Друзья, рассказ будет выходить ежедневно, по одной главе, в семь часов утра по времени города Екатеринбурга. Ссылки на продолжение, как вы знаете, я делаю вечером, поэтому новую главу вы можете всегда найти утром на Канале.
Навигатор по каналу обновлён и находится на странице канала ЗДЕСЬ, там ссылки на подборку всех глав каждого рассказа.
Все текстовые материалы канала "Счастливый Амулет" являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Алёна Берндт. 2025