Счастливый амулет

Люба наблюдала за тем, как закрывается последний пролёт в заборе. Он теперь был высокий, из какого-то металла, наверное, и если раньше через забор можно было увидеть степь, и конюшню вдали, а за скотобойней речку, и дальше – густой лес… то теперь ферма совсем стала похожа на тюрьму. Тем более, что по верху забора так «живописно» тянули кольца колючей проволоки. С тревогой и грустью смотрела на это Люба, помешивая в кастрюле суп, на душе скребли кошки, как будто с этим забором… он рос, а надежда на то, что ей удастся выбраться отсюда, всё больше угасала...

Люба дрожащими руками перемывала в тазу посуду, с боем выбив у жадного Гришки хозяйственное мыло для этих целей. - Знаешь что, Григорий, вот хоть теперь же можешь своим ремнём меня отходить, а если не хочешь тут какую-нибудь заразу разводить, которая нас всех пластом положит, то давай мне мыло, и всякое для мытья! Большой бак для горячей воды и ведро чистое, новое, под питьевую воду! Люба решительно свела брови и стояла перед Григорием, такая маленькая, она казалась ещё меньше рядом с его внушительным брюхом...

- Любка! Там мужики! – Наталья влетела в барак, Люба как раз убиралась внутри и стирала свои вещи. - Какие мужики ещё, - недовольно поморщилась Люба, орудуя веником, - Ты лучше постирай рубашку свою, пока мыло есть. Воняет! - Да я тебе говорю, мужики! Троих мужиков привезли, Абай сам привёз! И трое баб, но те какие-то… я думаю, он их не сюда, потому что даже из кузова не выпустил, старый хрен! А мужики двое пораненные что ли, один одноглазый, а второй хромает! И худые, заросшие все! Где он их взял!...

Когда пришла весна, работы на ферме прибавилось, Галина сердилась и часто ругалась с Григорием, который грозился выпороть её так, что та лежать не сможет, но по какой-то причине этого не делал. - Ты понимаешь, что мы с девками скоро просто скопытимся тут? – кричала Галина, когда время уже близилось к полуночи, а они только заканчивали работу, - Завтра чего хочешь делай, утром не выйдем из барака! - Что, забастовка? – гоготал Григорий, - Ну, давайте, комсомолки-коммунистки, бастуйте! Долго ли продержитесь...

Утром Любу разбудил громкий голос Галины, она объявила, что пора вставать и пошевеливаться. Наталья побежала на двор, Люба пошла за ней, чтобы посмотреть, где тут «удобства». Григорий как раз загонял собачью свору обратно в сарай, хрипло ругаясь и кашляя, собаки огрызались, и он добавлял им пинков. - Ну, чего стоишь? – Галина сунула Любе в руки платок, - Повязывай на голову, холодно, да пошли. Завтрак в нашем отеле не полагается! Чай пей, я вчерашний заново заварила, сойдёт. Люба видела, как Наталья...

В дороге Люба пыталась рассмотреть и запомнить путь, но запоминать было нечего – ровный снег, изредка мелькал мимо запотевших окон невысокий какой-то подлесок, или кусты, заметённые снегом. Судя по «амбре», исходящему от человека, который вёз Любу, он был здорово навеселе, машину иногда мотало туда-сюда, Люба надеялась, что они перевернутся и была к этому готова. Может быть, этот сломает себе шею, и тогда Люба сбежит. Хотя… такую шею попробуй ещё сломай, вон какой здоровенный. Лицо его, широкое и красное, лоснилось от пота, он то и дело вытирал его рукой...

Утром Люба проснулась рано, на улице было темно, и в большом доме ещё не горел свет. Круглая печка в углу почти остыла, но в мазанке было довольно тепло, стены хорошо его сохраняли. А может быть Любе так казалось после холодного кузова машины, потому что пол у неё под ногами покачивался, казалось, что она едет в машине. После бани и еды, а суп был наваристым, вкусным, сил у Любы прибавилось, голова стала ясной, видимо остатки лекарства, которое ей подлили в поезде, окончательно выветрилось. Люба...

Позже, когда машина останавливалась и двери открывались, Буря и его товарищ заглядывали в кузов, и видели там спящую Любу, которая реагировала на тряску за ногу едва слышным мычаньем, и иногда даже пускала слюну на подложенную под щёку ладошку. Но как только дверь закрывалась, Люба осторожно вставала и смотрела в щёлку, почти ничего разглядеть не удавалось, за обочиной дороги расстилалась только покрытая снегом равнина. Люба обыскала весь кузов, но ничего стоящего не нашла, только один гвоздик, не очень большой...

Очнулась Люба от тряски, и сперва подумала, что это был плохой сон, на самом деле она едет сейчас в поезде, закутавшись в два одеяла и ещё накинув сверху куртку. Но трясло не так, как в поезде, и Люба с трудом разлепила глаза. Она лежала на полу какой-то машины, похожей на микроавтобус, только все сиденья были убраны, и кабина водителя была отгорожена железной перегородкой, там слышалась музыка и мужские голоса, они громко смеялись и что-то говорили на непонятном языке. Люба попробовала пошевелиться, но руки у неё оказались связаны, ноги тоже...