Дверь хлопнула так, что стекла в серванте задребезжали. Я стояла у плиты, помешивая суп, и даже не обернулась — знала, кто это. Свекровь, Светлана Максимовна, всегда входила, как ураган: громко, властно, с запахом тяжелых духов и скрипом кожаной сумки. Я вдохнула поглубже, чувствуя, как внутри все сжимается, будто кто-то туго затягивает узел.
— Люба, — голос ее резкий, как нож по стеклу, — ты обязана содержать моего сына. Это не обсуждается.
Я замерла, ложка в руке задрожала, и капля горячего бульона шлепнулась на запястье. Больно. Но я не дернулась, не вскрикнула. Только медленно повернулась, глядя на нее.
Светлана Максимовна стояла в дверях кухни, скрестив руки, подбородок задран, глаза — два холодных буравчика. Ее светло-бежевый костюм, идеально выглаженный, будто она только что с деловой встречи, а не с электрички из пригорода, делал ее еще более неприступной.
— Что вы сказали? — переспросила я, хотя прекрасно слышала. Голос мой дрожал, но я старалась держать лицо.
— Ты слышала, — отрезала она. — Костя без работы. Ему нужна поддержка. А ты — его жена. Это твой долг.
Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри что-то ломается, как хрустит тонкая ветка под сапогом. Долг. Это слово она всегда умела вбивать в меня, как гвоздь.
Я положила ложку на стол, вытерла руки о фартук — старый, в мелких цветочках, который еще мама подарила, — и попыталась собраться. Но в голове крутился только один вопрос: почему я? Почему всегда я?
— Светлана Максимовна, — начала я, стараясь говорить спокойно, — Костя уже три месяца дома. Он даже не ищет работу. Я работаю на двух, чтобы мы могли платить за квартиру, за продукты, за все! А он… он только пиво пьет и в телефон играет.
Она фыркнула, будто я сказала что-то нелепое.
— Не смей так говорить о моем сыне! — ее голос стал громче, почти визгливым. — Он в депрессии! Ему тяжело! А ты должна его поддерживать, а не пилить!
Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли. Депрессия. Это слово она повторяла, как заклинание, каждый раз, когда Костя напивался, когда разбивал посуду, когда орал на меня за то, что ужин не готов. Депрессия.
А я? У меня что, нет права устать? Нет права хотеть чего-то другого?
***
Мы с Костей поженились пять лет назад. Я тогда была влюблена до дрожи — он был высокий, с широкой улыбкой, умел шутить так, что я хохотала до слез. Он работал водителем, неплохо зарабатывал, обещал мне дом за городом и кучу детей. Я верила.
Светлана Максимовна тогда казалась просто строгой, но доброй. Она угощала меня пирогами, хвалила мои борщи, называла «дочкой». Я думала, мы будем семьей.
Но потом фирма, где он работал, закрылась. Костя нашел другую работу, потом еще одну, но везде что-то не складывалось: то начальник дурак, то зарплата маленькая, то коллеги подставляют. Через год он вообще перестал искать.
А я… я пошла на вторую работу. Утром — в офисе, помощником бухгалтера, вечером — кассиром в супермаркете. Домой приходила в одиннадцать, готовила, убирала, стирала. Костя говорил: «Ты же сильная, Люба, ты справишься». И я справлялась. Потому что любила. Потому что верила, что это временно.
Светлана Максимовна сначала молчала. А потом начала:
«Ты должна быть терпеливее», «Мужчина — это глава семьи», «Не спорь с ним, Люба, ты же женщина».
Я слушала, кивала, но внутри росло что-то тяжелое, как камень на дне колодца. А сегодня этот камень будто раскололся.
— Я не могу его содержать, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Я не железная.
Она шагнула ближе, ее каблуки цокнули по линолеуму.
— Не можешь? — переспросила она, и в ее голосе было столько яда, что я невольно отшатнулась. — Тогда зачем ты вообще замуж выходила? Чтобы бросить его в трудный момент? Ты эгоистка, Люба!
Это слово ударило, как пощечина. Эгоистка. Я, которая тянет на себе весь дом? Я, которая не спит ночами, потому что надо доделать отчеты? Я, которая уже год не покупала себе ничего, кроме самых дешевых джинсов на распродаже?
— Эгоистка? — переспросила я, и голос мой сорвался. — А где ваш сын, Светлана Максимовна? Почему он сейчас не здесь? Почему он в баре с друзьями, а я должна слушать, что мне делать?
Она замолчала, но только на секунду. Потом ее губы сжались в тонкую линию, и она сказала, тихо, но так, что у меня мурашки по спине побежали:
— Ты неблагодарная. Я тебя в семью приняла, а ты… Ты просто неблагодарная.
Я почувствовала, как слезы жгут глаза, но сдержалась. Не сейчас. Не при ней. Внутри меня будто две Любы боролись: одна хотела закричать, выгнать ее, сказать все, что я думаю. Другая — та, что привыкла молчать, терпеть, — шептала: «Не спорь, будет хуже».
— Я благодарна, — сказала я наконец, и голос мой был чужим, деревянным. — Но я не могу больше. Я устала.
Она посмотрела на меня, как на пустое место, и вдруг развернулась.
— Я поговорю с Костей, — бросила она через плечо. — А ты подумай, Люба. Подумай, что ты теряешь.
Дверь хлопнула снова. Я стояла посреди кухни, слушая, как тикают часы на стене. Суп на плите тихо булькал, пар поднимался к потолку, а я думала: что я теряю? Мужа, который меня не видит? Свекровь, которая меня не слышит? Или себя — ту, которая когда-то смеялась, мечтала, хотела жить?
Я выключила плиту и села за стол. В окно лился серый свет — на улице моросил дождь, капли стучали по подоконнику.
Я смотрела на свои руки: короткие ногти, потрескавшаяся кожа, обручальное кольцо, которое уже слегка врезалось в палец. И вдруг подумала: а что, если я сниму его? Что, если я просто встану и уйду? Не к маме, не к подруге — а куда-то, где никто не будет говорить мне, что я должна.
Эта мысль была как глоток холодной воды в жару. Страшная, но живая. Я встала, подошла к раковине, открыла кран. Вода лилась, шумела, а я смотрела на нее и думала: я ведь могу. Могу уйти. Могу начать сначала. Не для Кости, не для Светланы Максимовны — для себя.
Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Кости:
«Люба, купи пива по дороге».
Я посмотрела на экран, и что-то во мне щелкнуло. Я не ответила. Просто выключила телефон, сняла фартук, повесила его на крючок. И пошла в спальню — собирать сумку.
***
Я сидела в кафе, маленьком, с облупившимися деревянными стульями и запахом свежесваренного кофе. Сумка с вещами стояла у ног, тяжелая, как моя совесть.
Прошло две недели с того дня, как я ушла из дома. Две недели в комнате у подруги Оли, на старом диване, который скрипел при каждом движении. Две недели тишины — ни звонков от Кости, ни сообщений от Светланы Максимовны. Только внутри меня все еще гудело, как провод под напряжением.
Я смотрела в окно, где по тротуару спешили люди, укутанные в шарфы, — октябрь выдался холодным. Чашка с латте грела ладони, а я думала: что дальше? Уйти было легко. А вот жить — жить по-новому, без привычного груза, — это как учиться ходить заново.
Телефон на столе мигнул. Сообщение от коллеги с работы:
«Люба, ты слышала? Костя устроился водителем в логистическую контору. Говорят, уже хвастается новой тачкой».
Я замерла, глядя на экран. Водителем. Значит, он все-таки встал с дивана. Значит, что-то в нем шевельнулось. Но вместо облегчения я почувствовала укол — острый, как игла.
Почему сейчас? Почему не тогда, когда я просила, умоляла, тащила все на себе?
Я отложила телефон и сделала глоток кофе. Горький. Как мои мысли. В голове крутилось: может, он изменился? Может, я поторопилась? Но потом я вспомнила его равнодушные глаза, пустые бутылки под столом, его «Люба, купи пива». И этот укол в груди стал тише.
Нет. Я не вернусь.
Через неделю я узнала про Арину.
Слухи в нашем районе разносятся быстрее ветра. Оля, моя подруга, рассказала за ужином, подливая мне вино в бокал.
— Люба, ты только не психуй, — начала она, глядя на меня с осторожностью, будто я хрустальная. — Костя там с какой-то девкой крутит. Арина, из их конторы. Говорят, она секретарша, молодая, лет двадцать пять. Вся из себя — каблуки, красная помада, волосы до пояса.
Я сидела, глядя на свою тарелку с пастой, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не больно, нет. Скорее… странно. Как будто смотришь старый фильм, где ты была главным героем, а теперь просто зритель.
— И что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пусть крутит. Мне-то что?
Оля прищурилась, подалась ближе.
— Люба, ты правда так спокойно к этому? Я бы на твоем месте уже кастрюлю ему на голову надела!
Я засмеялась, но смех вышел сухой, как осенние листья.
— Оля, я пять лет его тащила. Пять лет. А он теперь работу нашел, любовницу завел. И что мне — бежать обратно, доказывать что-то? Нет уж.
Но ночью, лежа на скрипучем диване, я не могла уснуть. В темноте, под гул соседского телевизора, я думала об этой Арине. Кто она? Что в ней такого, чего не было во мне? Я представляла ее — яркую, уверенную, с легким смехом и без груза усталости в глазах. И в груди снова кольнуло. Не из-за Кости. Из-за себя.
Почему я чувствую себя… меньше? Почему мне кажется, что я проиграла?
На следующий день я столкнулась со Светланой Максимовной. Случайно, в супермаркете, у полки с крупами. Я хотела пройти мимо, но она меня заметила. Ее глаза сузились, губы поджались, но в этот раз в ней не было той властной силы. Она выглядела… старше. Седые волосы у висков, морщины вокруг рта, сумка в руках — потрепанная, не та кожаная, что раньше.
— Люба, — сказала она, и голос ее был тише, чем я привыкла. — Ты как?
Я замерла, сжимая пачку гречки. Как? Серьезно? После всего, что она мне наговорила?
— Нормально, — ответила я коротко, глядя ей в глаза. — А вы?
Она отвела взгляд, будто искала, что сказать.
— Костя… он работает теперь. Водителем. Хорошее место. Я думала, ты должна знать.
— Знаю, — сказала я, и голос мой был холоднее, чем я хотела. — И про Арину знаю.
Светлана Максимовна вздрогнула, как от пощечины. Ее пальцы сжали ручку сумки, и на секунду мне показалось, что она сейчас закричит, как тогда, на кухне. Но она только вздохнула.
— Это несерьезно, — сказала она тихо. — Она… она просто девчонка. А ты — его жена.
Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри что-то закипает. Жена. Опять это слово. Опять этот долг.
— Я не его жена, — сказала я, и каждое слово падало, как камень. — Я ушла. И не вернусь.
Она открыла рот, но я не дала ей ответить. Развернулась, бросила гречку в корзину и пошла к кассе. Сердце колотилось, но я шла прямо, не оглядываясь.
Впервые за долгое время я чувствовала себя… свободной. Не от Кости, не от Светланы Максимовны — от самой себя. От той Любы, которая всегда терпела, всегда соглашалась, всегда была «хорошей».
Вечером я сидела у Оли на кухне, пила чай с мятой и листала объявления о съемных квартирах. Оля болтала о своей работе, о новом парне, который ей нравится, а я слушала вполуха.
В голове крутилась одна мысль: я могу. Могу снять квартиру. Могу записаться на курсы, о которых давно мечтала. Могу купить себе платье — не с распродажи, а то, что правда нравится.
Костя и его Арина? Пусть. Это его жизнь. А у меня — своя. И я только начинаю ее строить.
Я посмотрела в окно, где фонари отражались в лужах, и улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.
Прошел год.
Я сидела в своей маленькой квартире — однокомнатной, с потрепанными обоями, где солнечный свет лился через окно, отражаясь на новеньком чайнике, который я купила себе в прошлом месяце.
За окном шумел город, но здесь, в моем уголке, было тихо, только тикали часы на стене да пахло свежесваренным кофе. Я листала тетрадь с записями — мои первые наброски для курсов дизайна интерьеров, которые я закончила пару месяцев назад.
Это было нелегко: вечера за ноутбуком, утренние смены в офисе, но каждый раз, когда я рисовала эскиз или подбирала цвета для чьей-то гостиной, я чувствовала, как внутри что-то оживает. Будто я наконец-то нашла себя.
Телефон на столе мигнул. Сообщение от Оли: «Люба, ты сегодня в кафе? Новый проект обсудим?». Я улыбнулась, напечатала «Да, в семь» и отложила телефон.
Кафе стало нашим местом — там, где я когда-то сидела с сумкой у ног, решая, что делать с жизнью. Теперь там собирались мы с Олей и еще парой девчонок с курсов, делились идеями, смеялись, пили вино. Это была моя новая семья — не та, что навязывает долг, а та, что принимает тебя такой, какая ты есть.
Я встала, подошла к окну. Внизу, на улице, спешили люди, а я думала о том, как все изменилось. Год назад я была тенью самой себя, сгорбленной под грузом чужих ожиданий.
А теперь? Теперь я дышу полной грудью. Недавно я сделала первую работу для клиента — маленький заказ, переделка спальни, но когда они прислали мне фото с благодарностью, я плакала. Не от горя, а от того, что впервые почувствовала: я могу. Могу создавать. Могу жить.
Костя иногда мелькал в разговорах. Оля, как всегда, знала все сплетни. Он все еще работал водителем, но Арина, говорят, ушла от него через пару месяцев. Не выдержала его пьянок, его лени, его обещаний, которые никогда не становились реальностью.
Светлана Максимовна, по слухам, пыталась его «спасти», но он только огрызался. Я не злорадствовала. Мне было… все равно. Не пусто, не больно — просто равнодушно. Они были частью старой жизни, как выцветшая фотография в альбоме, которую ты переворачиваешь и идешь дальше.
Но однажды я столкнулась с ним. Случайно, на рынке, где я покупала яблоки для шарлотки. Он стоял у лотка с рыбой, в потертой куртке, с усталыми глазами. Увидел меня, замер.
— Люба, отлично выглядишь — сказал он, и голос его был хриплым, будто он не знал, что говорить.
— Спасибо, — ответила я, и это было искренне. Без злобы, без обиды. — Ты тоже.
Он кивнул, неловко, как мальчишка, и я поняла: он мне больше не нужен. Ни как муж, ни как память, ни как оправдание моих страхов. Я попрощалась, взяла свои яблоки и пошла домой. В груди было легко, как будто я наконец-то отпустила что-то, что держала слишком долго.
Вечером я пекла шарлотку. Кухня наполнилась теплым запахом ванили и корицы, а радио тихо напевало старый джаз. Я думала о том, что хочу съездить к морю. Не с кем-то, а одна. Пройтись по песку, послушать волны, вдохнуть соленый воздух. Может, взять с собой блокнот, нарисовать что-нибудь. Или просто сидеть и смотреть, как солнце тонет в воде.
Звонок в дверь вырвал меня из мыслей. Оля, с бутылкой вина и улыбкой до ушей.
— Люба, ты готова покорять мир? — засмеялась она, вваливаясь в прихожую.
— Уже начала, — ответила я, и мы расхохотались.
Я поставила шарлотку на стол, разлила вино по бокалам. За окном зажигались фонари, город оживал в вечернем свете, а я сидела в своей маленькой квартире и знала: это только начало. Моя жизнь — как чистый холст, и я сама выбираю, какими красками его заполнить.