— Таня, ты это видела? — Кира наклоняется через столик в кафе, ее глаза блестят, как у кошки, что поймала мышь. Ее кофе дымится, а ложечка нервно постукивает по блюдцу. — Яна вчера вечером опять у вас была. Я через окно видела — она в вашей кухне ходила, в твоей же футболке, представляешь?
Я замираю, вилка с куском омлета повисает в воздухе. В горле ком, будто кто-то сжал его невидимой рукой. Кафе гудит — звон посуды, смех, обрывки чужих разговоров, а я будто под водой.
Кира смотрит на меня, ждет реакции, но я только киваю, словно робот. Внутри все кипит, но я молчу. Не хочу, чтобы она видела, как меня трясет.
— Ты чего молчишь? — Кира хмурится, ее ярко-красная помада чуть размазалась у уголка губ. — Это ж не первый раз, Тань. Я тебе еще месяц назад говорила, что Андрей с ней мутит. А ты: «Ой, Кира, он просто помогает с ремонтом». Помогает, ага. В спальне, небось.
— Хватит, — обрываю я, но голос дрожит, и я сама это слышу. Кладу вилку на тарелку, пальцы холодные, как лед. — Я разберусь.
Кира откидывается на спинку стула, скрещивает руки. Ее браслеты звякают, и этот звук меня почему-то бесит.
— Разберись, Тань. А то он тебя за дуру держит. И Яна эта… — она фыркает, — ходит, виляет хвостом, будто хозяйка в твоем доме.
Я отворачиваюсь к окну. На улице моросит дождь, прохожие прячутся под зонтами, а я думаю: как же так? Андрей, мой Андрей, с которым мы пятнадцать лет вместе, с которым дочку растили, с которым я каждое утро пью кофе, пока он читает новости на телефоне…
Он и Яна? Наша соседка, что живет через стенку, с ее вечным смехом и привычкой разгуливать в коротких шортах даже зимой? Это не укладывается в голове.
Но Кира не врет — она не из тех, кто сплетни ради сплетен разносит. И я сама замечала: Андрей стал чаще задерживаться, телефон свой теперь всегда с собой таскает, даже в ванную.
А Яна… Яна, которая то и дело заходит «за солью» или «попросить дрель». И я, дура, улыбалась, угощала ее чаем, пока она сидела на моей кухне и болтала о какой-то ерунде.
— Я поговорю с ним, — говорю я тихо, почти шепотом. Кира кивает, но в ее взгляде читается: «Ты не сделаешь ничего, Таня. Ты опять все проглотишь».
Дома пахнет его одеколоном и чем-то еще — сладким, чужим. Яной, наверное. Ее духи всегда такие приторные, как конфеты из детства.
Я скидываю пальто, оно падает на пол, но я даже не поднимаю. Включаю свет в гостиной. На диване — его свитер, небрежно брошенный, а рядом — пара длинных светлых волос. Не моих. Мои темные, короткие, а эти — длинные, почти белые. Как у Яны.
Я сажусь на диван, беру эти волосы в руки, кручу между пальцами. Они мягкие, блестящие, и от этого мне хочется орать. Но я молчу. Внутри — буря, а снаружи я как каменная.
Что я ему скажу? «Андрей, ты спишь с Яной?» А он что? Посмеется? Скажет, что я параноик? Или… признается? И что тогда? Я не знаю, готова ли я к правде.
Вспоминаю, как мы познакомились.
Мне было двадцать два, я только закончила институт, работала в маленьком офисе, где вечно ломался принтер. Андрей пришел чинить технику — высокий, с широкими плечами и улыбкой, от которой я краснела, как школьница.
Он шутил, я смеялась, а через неделю он позвал меня на кофе. Тогда я думала: вот оно, счастье. Настоящее. Мы поженились через год, родили Аню, купили эту квартиру. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я верила, что мы — одно целое. А теперь что? Теперь я сижу на диване и держу в руках чужие волосы.
Дверь хлопает. Андрей. Я слышу, как он снимает ботинки, напевает что-то под нос. Он всегда так делает, когда в хорошем настроении. Входит в гостиную, видит меня, и улыбка на его лице меркнет.
— Тань, ты чего такая? — он хмурится, ставит сумку на пол. — Случилось что?
Я смотрю на него, и слова застревают в горле. Он выглядит как всегда: джинсы, мятая рубашка, щетина на щеках. Мой Андрей. Но в то же время — чужой.
— Яна у нас была? — спрашиваю я, и голос звучит глухо, как из-под земли.
Он замирает. На секунду, но я это вижу. Его глаза бегают, будто ищут, за что зацепиться.
— Яна? — он пожимает плечами, слишком небрежно. — Ну, заходила, кажется. Просила что-то там… шуруповерт, что ли.
— В моей футболке? — я встаю, волосы все еще в руке, и показываю их ему. — Это чье, Андрей?
Он молчит. Секунда, две, три. А потом смеется. Смеется, и этот звук режет меня, как нож.
— Тань, ты серьезно? — он качает головой, подходит ближе. — Это, наверное, Анины подружки приходили. Ты же знаешь, они вечно тут тусуются.
— Не ври, — я почти кричу, и он отступает на шаг. — Кира видела Яну. Вчера. У нас на кухне. В моей футболке.
Андрей открывает рот, но не успевает ничего сказать. Я продолжаю, и слова льются, как река, которую прорвало:
— Ты думаешь, я слепая? Думаешь, я не вижу, как ты на нее смотришь? Как ты вечно «помогаешь» ей с ремонтом? Как ты таскаешь телефон везде, будто там государственная тайна? Я не дура, Андрей!
Он смотрит на меня, и в его глазах — смесь злости и… вины? Или мне кажется?
— Таня, успокойся, — он говорит тихо, но в его голосе злость. — Ты себя накручиваешь. Ничего нет.
— Ничего? — я швыряю волосы на пол, и они падают, как перья. — Тогда объясни, почему она к нам приходит? Почему ее волосы на нашем диване? Почему ты мне врешь?
Он молчит. А потом делает шаг ко мне, хочет взять за руку, но я отшатываюсь.
— Не трогай меня, — шиплю я. — Просто скажи правду. Ты с ней спишь?
Секунда. Две. Его лицо каменеет, и я уже знаю ответ. Знаю, но все равно жду, будто надеюсь, что он скажет «нет».
— Таня… — начинает он, но я не даю ему договорить.
— Убирайся, — говорю я, и голос срывается. — Убирайся из моего дома.
Яна живет через стенку. Я слышу, как она смеется, когда включает свой дурацкий сериал. Слышу, как хлопает ее дверь, как звенят ее ключи. Иногда я представляю, как она с Андреем… там, у нее. И от этих мыслей меня тошнит.
Я видела их однажды.
Месяц назад, поздно вечером. Я возвращалась от Киры, а они стояли в подъезде, у ее двери. Яна была в тонкой майке, волосы растрепаны, а Андрей… он наклонялся к ней, шептал что-то, и она хихикала, касаясь его руки.
Я тогда замерла в тени лестницы, не могла пошевелиться. Они не видели меня. А я смотрела, как он обнимает ее за талию, как она прижимается к нему, и их губы сливаются в поцелуе. Долгом, жадном, таком, какие он уже давно не дарил мне. Потом они зашли к ней, и дверь закрылась.
Я стояла там, в темноте, и чувствовала, как что-то во мне ломается. Не сердце — что-то глубже. Будто кто-то выдернул из меня стержень, и я вот-вот рухну.
Проходит неделя.
Андрей уехал к матери, или так он сказал. Я не проверяла. Аня у подруги, и я одна в квартире. Сижу на кухне, пью вино из бокала, который мы купили в Италии, когда ездили туда на десятую годовщину. Вино горчит, но я пью, потому что иначе начну реветь.
Стук в дверь. Я вздрагиваю, ставлю бокал на стол. Иду открывать, и там — Яна. В ее глазах — ни капли стыда.
— Привет, Таня, давай поговорим — говорит она.
Я хочу захлопнуть дверь, но что-то во мне — любопытство, злость, ещё что-то — заставляет впустить ее. Она проходит на кухню, садится за стол, будто у себя дома. Я стою, скрестив руки, и жду.
— Я знаю, ты все поняла, — начинает она, и ее голос мягкий, почти ласковый. — Про меня и Андрея. Я не хотела, чтобы так вышло, правда. Но… мы любим друг друга.
Я смеюсь.
— Ты, что, думаешь он любит тебя? Не смеши! — переспрашиваю я. — Он просто развлекается, Яна. Ты для него — как игрушка. Новая, блестящая. А я — его жена. Пятнадцать лет, понимаешь?
Она хмурится, но не отступает.
— Ты ошибаешься, Таня. Он мне все рассказал. Как ты его не понимаешь, как ты вечно занята, как вы отдалились. Он со мной счастлив.
Я смотрю на нее — молодую, красивую, с ее идеальной кожей и длинными ногами. И понимаю, что ненавижу ее. Не за Андрея — за то, что она заставляет меня чувствовать себя старой, ненужной, выцветшей.
— Уходи и больше не появляйся здесь — говорю я.
Она встает, смотрит на меня с жалостью — и это хуже всего. Будто я — старуха, которую надо пожалеть. А потом уходит, и ее каблуки стучат по лестнице.
Кира приходит вечером с вином и конфетами. Мы болтаем с ней на кухне. Про волосы, про Андрея, про Яну. Она слушает, кивает, а потом говорит:
— Тань, ты сильнее, чем думаешь. Ты не должна это терпеть. Выгони его. Начни заново. Ты еще молодая, красивая, у тебя Аня. А он… он не стоит твоих слез.
Я киваю, но внутри — пустота. Я не знаю, как начать заново. Не знаю, кто я без Андрея. Жена? Мать? Или просто женщина, которая слишком долго притворялась, что все в порядке?
Но Кира права. Я не хочу быть той, кого жалеют. Не хочу быть той, кто молчит, пока ее жизнь рушится. Я беру телефон, открываю чат с Андреем. Пишу:
«Нам надо поговорить. Когда вернешься — собирай вещи».
Отправляю. И впервые за неделю дышу полной грудью.
— Ты правда это сделала? — Кира сидит на моем диване, поджав ноги, и смотрит на меня, как на героиню какого-то сериала. В руках у нее кружка с ромашковым чаем, пар вьется вверх, а ее глаза горят любопытством. — Выгнала его? Прямо так, с вещами?
Я киваю, теребя нитку на рукаве свитера. На кухне тикают часы, и этот звук — единственное, что заполняет тишину.
Андрей ушел три дня назад. Я до сих пор вижу его лицо — смесь злости и растерянности, когда я сказала:
«Уходи. К ней. К Яне. Мне все равно».
Он молча собирал сумку, а я стояла в дверях и смотрела, как он застегивает молнию на куртке. Ни слова, ни взгляда. Просто ушел. Дверь хлопнула, и я осталась одна.
— Ну и как ты? — Кира наклоняется ближе, ее голос мягче, чем обычно. — Не жалеешь?
Я пожимаю плечами. Жалею ли я? Не знаю. Внутри — каша из злости, боли и… облегчения. Будто я сбросила с плеч мешок с камнями, но еще не привыкла к легкости.
Я думала, будет хуже. Думала, буду реветь, звонить ему, умолять вернуться. Но я просто сижу здесь, пью кофе и пытаюсь понять, кто я теперь.
— Он у Яны, — говорю я тихо, и это звучит как факт, а не вопрос. — Соседка видела, как он таскает свои коробки к ней. Уже обживается, наверное.
Кира фыркает, откидывается на спинку дивана.
— Ага, обживается. Надолго ли? Яна эта — как бабочка, красивая, но пустая. Через месяц ему надоест ее смех и ее вечные фоточки в соцсетях.
Я улыбаюсь, но улыбка выходит кривой. Мне не хочется думать о Яне. Не хочется представлять, как они там, в ее квартире, пьют вино, смеются, целуются. Но образы лезут в голову, как назойливые мухи.
Я вижу ее — в шелковом халате, с растрепанными волосами, как она прижимается к нему на ее узкой кровати. Вижу его — как он смотрит на нее, как смотрел на меня когда-то, пятнадцать лет назад. И от этого внутри все сжимается, как будто кто-то выкручивает мокрую тряпку.
Аня вернулась от подруги вечером. Я боялась, что она спросит про отца, но она только обняла меня и ушла в свою комнату. Моя девочка, четырнадцать лет, а уже такая взрослая. Я слышу, как она слушает музыку через наушники, напевает что-то тихо.
Хочу поговорить с ней, объяснить, но не знаю, с чего начать. «Твой папа ушел к соседке»? Или: «Мы с ним больше не вместе»? Как сказать ребенку, что ее мир, который казался таким прочным, треснул пополам?
Я сижу на кухне, режу овощи для ужина. Нож скользит по морковке, и я думаю: вот так же легко он разрезал нашу жизнь. Одним движением.
Я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда я кричала: «Уходи!» В его глазах не было сожаления. Только усталость. Будто я была обузой, а не женой. Будто Яна — его спасение, а я — якорь, который тянул его на дно.
Звонок в дверь. Я вздрагиваю, нож чуть не соскальзывает. Вытираю руки полотенцем, иду открывать. На пороге — баба Соня, наша соседка с первого этажа. Ей за семьдесят, но она шустрая, как девчонка. В руках — пакет с яблоками, пахнет садом и осенью.
— Танюш, зайди ко мне, — говорит она, и ее голос теплый, как старое одеяло. — Я компот сварила, угостишься. И поговорим.
Я хочу отказаться, но что-то в ее глазах — доброта, смешанная с хитринкой — заставляет меня кивнуть. Беру куртку, кричу Ане, что скоро вернусь, и иду за бабой Соней.
Ее квартира — как музей прошлого. Старый ковер с цветами, хрустальная ваза на комоде, запах ванили и чего-то уютного. Мы сидим за круглым столом, покрытым кружевной скатертью, и она наливает мне компот в граненый стакан. Я делаю глоток — сладкий, с легкой кислинкой, как воспоминания о детстве.
— Я все знаю, Танюша, — говорит баба Соня, глядя на меня поверх очков. — Про Андрея твоего. Про Яну. Люди болтают, а я слушаю.
Я молчу, кручу стакан в руках. Стекло холодное, и это успокаивает.
— Не вини себя, — продолжает она. — Мужики, они такие. Ищут, где проще, где ярче. Но ты — ты крепкая. Ты как мой старый дуб в саду: буря гнет, а он стоит.
Я улыбаюсь, но внутри — ком. Крепкая? Я не чувствую себя крепкой. Я чувствую себя, как стекло, которое вот-вот треснет.
— А что мне делать, баб Сонь? — спрашиваю я, и голос дрожит. — Он ушел. К ней. А я… я не знаю, как жить дальше.
Она кладет свою руку на мою. Ее кожа сухая, морщинистая, но теплая.
— Живи, Танюша. Для себя. Для Ани. Ты не для него жила все эти годы, правда? Ты для себя старалась, для семьи. А он… он свой выбор сделал. Пусть теперь сам с ним разбирается.
Я киваю, но слова застревают в горле. Жить для себя? А как это? Я забыла, что такое «для себя». Я была женой, матерью, хозяйкой. А кто я теперь?
Проходит месяц.
Андрей не звонит, не пишет. Аня как-то сказала, что видела его с Яной в супермаркете — они покупали пиццу и смеялись. Я кивнула, будто мне все равно, но потом заперлась в ванной и ревела, пока вода шумела. Не из-за него — из-за того, что я все еще не могу отпустить.
Но я учусь. Хожу на йогу с Кирой, хотя половину упражнений делаю неправильно и хихикаю, как школьница. Записалась на курсы английского — всегда хотела, но откладывала. Купила себе платье — красное, с глубоким вырезом, и надела его на вечеринку у Киры. Мужчины смотрели, а я думала: «Я еще жива. Я еще могу».
Однажды вечером я вижу их — Андрея и Яну.
Они выходят из подъезда, он несет ее сумку, а она болтает, размахивая руками. Я стою у окна, занавеска чуть дрожит в моих пальцах. Они не видят меня. И я понимаю: мне не больно. Не так, как раньше. Это как старая рана — ноет, но уже не кровоточит.
Я отхожу от окна, включаю чайник. Аня в своей комнате, смеется над чем-то в телефоне. На столе — тетрадь с английскими словами, которые я зубрю перед сном. Завтра я иду на йогу, а вечером — в кафе с Кирой. Моя жизнь — не идеальная, не блестящая, как у Яны. Но она моя. И я начинаю ее любить.
***
Свет в квартире тусклый, коробки громоздятся у стены, как молчаливые свидетели моего побега. Я складываю посуду в газеты, заворачиваю каждую тарелку, будто это сокровище. Аня сидит на полу, обмотанная скотчем, как мумия, и хихикает, пока клеит ярлыки на коробки. «Кухня», «Книги», «Танины шмотки» — ее почерк корявый, но такой родной. Мы уезжаем. В Адлер. Завтра. Я до сих пор не верю, что решилась.
Развод с Андреем прошел тихо, как дождь за окном. Мы подписали бумаги в суде, он не смотрел мне в глаза. Яна ждала его в коридоре, теребила ремешок сумки, а я прошла мимо, не сказав ни слова.
Пятнадцать лет — и все, что осталось, это штамп в паспорте и коробка с его старыми футболками, которую я отдала в благотворительность. Я не плакала. Не тогда. Плакала потом, ночью, когда Аня спала, а я сидела на кухне и смотрела на пустую полку, где раньше стояла его любимая кружка.
— Мам, ты уверена? — Аня смотрит на меня, ее глаза серьезные, как у взрослой. — Адлер — это же… далеко. А вдруг там не понравится?
Я сажусь рядом, обнимаю ее. Она пахнет малиновым шампунем и немного клеем от скотча.
— Понравится, — говорю я, и голос звучит тверже, чем я ожидала. — Там море, солнце. Новая жизнь. Всё будет хорошо, Ань.
Она кивает, но я вижу, как она кусает губу. Ей страшно. Мне тоже. Но я устала бояться. Устала жить в тени Андрея, Яны, их смеха за стенкой. Я хочу солнца. Хочу дышать полной грудью, а не прятаться в четырех стенах.
Адлер встречает нас жарой и соленым ветром.
Квартира маленькая, со старыми обоями, но из окна видно море — синее, живое, как обещание. Аня сразу бежит на балкон, кричит: «Мам, смотри, чайки!» Я смеюсь, и этот смех — первый за долгое время, который не горчит.
Работу нахожу быстро. Кафе на набережной, с плетеными стульями и запахом свежесваренного кофе. Я официантка, таскаю подносы, улыбаюсь туристам, учусь запоминать заказы. Ноги гудят к вечеру, но я счастлива. Здесь никто не знает, что я — та, которую бросил муж. Здесь я просто Таня, которая приносит кофе и шутит с поварами.
Егор появляется через месяц.
Он приходит в кафе каждый день, заказывает капучино и читает книгу — потрепанную, с загнутыми уголками. Высокий, с легкой сединой в волосах и улыбкой, от которой у меня внутри что-то теплеет. Он всегда оставляет чаевые и однажды, когда я убираю его чашку, говорит:
— Таня, вы всегда такая веселая. Как вам это удается?
Я пожимаю плечами, смеюсь.
— Секрет простой — море и кофе. Попробуйте, помогает.
Он улыбается, и я замечаю морщинки у его глаз. Они делают его лицо живым, настоящим. Мы начинаем болтать — сначала о книгах, потом о жизни. Он учитель литературы, приехал в Адлер на лето, чтобы «проветрить голову». Разведен, двое детей, уже взрослые. Его голос спокойный, как море в штиль, и я ловлю себя на том, что жду его прихода каждый день.
Однажды вечером он приглашает меня на прогулку. Мы идем по набережной, солнце тонет в воде, окрашивая небо в розовый. Я рассказываю ему про Аню, про Андрея, про то, как я сбежала сюда, чтобы начать заново. Он слушает, не перебивая, а потом говорит:
— Знаешь, Таня, ты как маяк. Светишь, даже когда вокруг буря.
Я останавливаюсь, смотрю на него. Ветер треплет мои волосы, и я чувствую, как щеки горят. Не от слов — от того, как он на меня смотрит. Будто я не просто женщина с усталыми глазами и мозолями на ногах. Будто я — кто-то, кого можно любить.
— А ты поэт, Егор, — говорю я, и мы смеемся, и этот смех уносится ветром.
Проходит полгода.
Аня ходит в новую школу, обзавелась подругами, мечтает стать биологом, чтобы «спасать дельфинов». Я работаю в кафе, иногда пишу в тетради — не стихи, просто мысли, кусочки жизни.
Егор учит меня кататься на велосипеде, и я ору, когда чуть не падаю в кусты. Мы пьем вино на его балконе, болтаем до полуночи, и я понимаю: я счастлива. Не громко, не ярко, как в кино. Тихо, по-настоящему.
Иногда я думаю об Андрее. Кира пишет, что он с Яной расстался — она нашла кого-то помоложе, побогаче. Я не злорадствую. Мне просто… все равно. Он — часть прошлого, как старое платье, которое я оставила в коробке в Москве.
Я стою на берегу, босая, песок холодит ноги. Море шепчет, волны лижут берег, как старый друг. Аня бежит вдоль воды, машет мне, кричит что-то про краба. Егор рядом, его рука касается моей, и я не отстраняюсь. Я дышу. Я живу. И впервые за долгое время я знаю, что это — мое.