Вместо эпиграфа – на все случаи жизни:
Вспоминается старый советский анекдот. К хирургу забегает запыхавшийся мужик и кричит:
– Доктор! Срочно сделайте мне кастрацию! Срочно! Плачу любые деньги!
Ну, раз любые... Хирургу не сложно.
После операции врач спрашивает:
– Скажите, а зачем вам понадобилась такая странная операция?
– Понимаете, доктор, я женюсь на богатой девушке из влиятельной семьи. Но она еврейка и её отец сказал, что отдаст дочь только за еврея.
– Так может вам надо было сделать обрезание?
– Хм... А я как сказал?
Да, анекдот не самый тонкий и смешной, но очень жизненный: всегда договаривайтесь о значении терминов, прежде чем ввязываться во что-то серьёзное. Хотя…
Порой не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. На днях некто Светлана Шведова решила прокомментировать кусочек моего опуса о Пушкине:
«Наособицу! Одна я не знаю этого слова? Дальше не читала, такую тему нельзя трогать невеждам».
Я ей ответил: «Светлана Шведова, загляните в словари, учиться никогда не поздно».
Но она в ответ молчок. Договариваться, судя по всему, человек не намерен. Трудом себя, похоже, утруждать не собирается. Интересно, а зачем тогда вообще затеяла читать о Пушкине? Могу предположить, что от безделья. Ещё подумал: эту агрессию да в мирных целях…
Однако, продолжим повествование о графине Самойловой.
Что касается личных отношений графини Самойловой и Джованни Пачини в тот период, то он, если приглядеться, напоминал тогда её отношения с мужем: у расставшихся любовников сохранялись тёплые отношения.
Срезонировал ли тогда затейливый франко-русский клубок на итальянской почве в общественном мнении столиц на Неве и Москве-реке, сказать трудно. Зато слух о происшествии, которое случилось у графини в 1828 году, пересёк границы легко и быстро. После разговоров о романе Юлии с Александром Мишковским, обсуждений её отношений с сыном французского посла, хождения неутихающих слухов о разрыве с мужем, отъезде её за рубеж, имя Самойловой оказалось в центре скандала, связанного с гибелью графа Эммануила Сен-При. Произошла она в Италии.
Сын херсонского и подольского губернатора Карла Францевича Сен-При, корнет лейб-гвардии Гусарского полка, больше был известен как художник-карикатурист, автор альбома с остроумными шаржами на членов петербургского светского общества 1820-х годов*. Существует несколько версий этой трагедии. Более правдоподобной считается версия о неразделённой любви к графине Юлии Самойловой.
* Небольшое добавление: он был сын графа Сен-При, французского эмигранта, брат которого с честью вписал своё французское имя в летописи русского войска в ряду лучших генералов наших. Мать его, урождённая княжна Голицына, была родная сестра графини Толстой и графини Остерман.
Это станет скверной традицией, но во всяком случае великосветское общество сочтёт виновницей именно её. Меж тем она даже не попыталась оправдаться. Если вдуматься, а в чём и перед кем ей было оправдываться. Салонные завсегдатаи обсуждали случившееся, немного жалея корнета, но больше упрекая графиню, которая не пожелала разделить страсть влюблённого в неё молодого человека. Великосветские всегда недовольны: и когда женщина легко уступает пылкому мужчине, и когда почему-то отказывает ему.
У версии более чем достаточно вариативных подробностей. По одной из них корнет застрелился в день Святой Пасхи в соборе. По другой — у себя дома. Последняя версия иной раз украшена живописными деталями — якобы 22-летний Сен-При застрелился на глазах некоего эксцентричного англичанина, который обещал выплатить его карточные долги в обмен на зрелище самоубийства.
С некоторых пор наибольшее распространение среди наших соотечественников получило описание обстоятельств происшествия, представленное в исторической миниатюре Валентина Пикуля «Удаляющаяся с бала»:
«Среди безнадёжно влюблённых в Самойлову был и Эммануил Сен-При, гусарский корнет, известный в Петербурге карикатурист (его помянул Пушкин в романе «Евгений Онегин» и в стихах «Счастлив ты в прелестных дурах…».) Но молодой повеса счастлив не был — застрелился! Поэт Вяземский записывал в те дни: «Утром нашли труп его на полу, плавающий в крови. Верная собака его облизывала рану». Причиной самоубийства гусара считали неразделённое чувство, вызванное в нём опять-таки Самойловой».
Его не цитирует разве что ленивый. Тогда как о художнике князь Пётр Вяземский вспоминает, замечу, с чужих слов. Так что ручаться за достоверность им сказанного вряд ли стоит. Но трагический эпизод заслуживает упоминания хотя бы потому, что очередной кульбит правды и вымысла из тех, что сопровождали Юлию постоянно, позволяет сказать: жизнь графини была переполнена мифами. Настолько, что хочется продолжить: как ничья другая. Вокруг её имени создано множество легенд. И с годами и десятилетиями их становится только больше.
Обращаясь к истории, понимаешь: действительность, какая бы она ни была — не больше, чем действительность. Миф — не больше, чем миф. Но и не меньше. Со временем он начинает сказываться на восприятии действительности. А в иных случаях и заменять собой действительность.
Мемуарная проза — слуга двух господ. Она и про действительность при случае вспоминает, но и про миф не забывает, когда надо почитает и в пояс ему кланяется.
Поэтому что в прошедших днях считать правдой, что полуправдой, что ложью — занятие сложное и неблагодарное. Тем более, когда понимаешь, что реальная история по существу своему мифологичнее и невероятнее любых воспоминаний «очевидцев» и авторов беллетристических «сочинений» на исторические темы.
Кстати, этот случай позволяет опровергнуть ходившие по Петербургу слухи, будто её любовником становился каждый, кого она удостаивала быть приглашённым к ней. Всеведущая молва приписывала обворожительной Самойловой, что она с мужчинами обращалась так, как только иные мужчины позволяли себе обращаться с женщинами. Мол, если кто отказывался, то крепостные силой затаскивали гостя в постель развратной и похотливой Самойловой. Но ей хватало ума и на сей счёт не возражать.
Справедливости ради, что называется, заодно следует развенчать два мифа, будто никому иной как Самойловой Александр Пушкин посвятил строки:
Ей нет соперниц, нет подруг;
Красавиц наших бледный круг
В её сиянье исчезает…
а Евгений Баратынский — повесть в стихах «Бал»:
Страшись прелестницы опасной,
Не подходи: обведена
Волшебным очерком она;
Кругом её заразы страстной
Исполнен воздух! Жалок тот,
Кто в сладкий чад его вступает:
Ладью пловца водоворот
Так на погибель увлекает!
Беги её: нет сердца в ней!
Страшися вкрадчивых речей
Одуревающей приманки;
Влюблённых взглядов не лови:
В ней жар упившейся вакханки,
Горячки жар – не жар любви…*
* Стихотворение «Красавица», опубликованное в 1834 году, Пушкин посвятил Елене Завадовской. Героиня «Бала» (1825—1828 гг.) тоже не имеет никакого отношения к Юлии Самойловой. Стихотворная повесть Е. Баратынского (очень часто почему-то называемая поэмой) появилась в результате знакомства и увлечения поэтом Аграфеной Закревской (урожд. графиня Толстая).
В 1829 году умерла бабушка Юлии Павловны графиня Скавронская-Литта. Понятно, успеть на похороны не представлялось возможным. Но тем не менее Самойлова покидает Италию и направляется в Россию. Обычно сегодня среди пишущих об этом царит удивительное единство: они сообщают, что на родине владелице своего имения Груссе недалеко от столицы Франции, красивой виллы «Джулия» на озере Комо, расположенном в 40 километрах к северу от Милана на высоте 199 метров в оправе известняковых и гранитных гор высотой до 600 метров с юга и 2400 метров с севера, и дворца непосредственно в Милане предстоит вступить в наследство. И прежде всего Самойлова должна принять родовую усадьбу Скавронских под Петербургом. Наследуемая фамильная усадьба «Графская Славянка» — особая тема разговора, он чуть позже. А вот про имение Груссе (долина Шеврёз, 40 минут от Парижа) разговор напрашивается без отсрочки.
Как отмечается на официальном сайте, имение с расположенным там замком Шато-де-Груссе находится в 50 километрах от Парижа. Замок был построен в 1815 году для герцогини Шаро, дочери мадам де Турзель, гувернантки детей короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты. С 1938 года замком владел сын полномочного министра Мексиканской республики в Мадриде, Шарль де Бестеги, меценат, коллекционер и очень эксцентричная личность. В 1952 году замок расширили двумя крыльями, одно из которых ведёт в театр. В 1993 году замок и прилегающий парк были объявлены историческим памятником.
Замок и впрямь, как сказал бы Пушкин, не простой, в нём всё, что есть внутри, — сплошь «скорлупки золотые», чудесное собрание произведений искусства… и странных артефактов. К его рождению причастно много людей, так или иначе приложивших к этому руки и немалые средства.
В российских источниках можно встретить упоминания о том:
что в замке Груссе всегда останавливался русский царь Николай I;
что здесь жил и творил прекрасный русский художник и декоратор Александр Серебряков, сын знаменитой Зинаиды Серебряковой. Ему принадлежит авторство дизайна и росписи многих комнат в замке. Вместе с архитектором и художником Эмилио Терри он создал декоративное оформление отдельных интерьеров и парковых павильонов замка, которые, между прочим, были и задуманы ими совместно с архитекторами Деброссом и Кости. Даже не бывавшие никогда в самом замке могут увидеть (Интернет ещё пока никто не отменял) уникальные акварели Александра Серебрякова: «Интерьер замка Груссе, большая библиотека (Interiors Of La Chateau De Groussay, La Grande Bibliotheque), 1942, бумага, акварель и гуашь поверх карандаша с гуммиарабиком, 41.9 х 55.3» и «Интерьер замка Груссе, вестибюль (Interiors Of La Chateau De Groussay, An Entrance Hall), 1942, бумага, акварель и гуашь поверх карандаша с гуммиарабиком, 43.3 х 52.7»*;
* Осенью 2019 г. в московской галерее «Наши художники» была представлена выставка работ А.Б. Серебрякова, среди которых экспонировались три его акварели (из Груссе): «Интерьер театра в замке Груссе, 1956, бумага, акварель, 54 х 42»; «Колонна для обозрения в парке замка Груссе, близ г. Рамбуйе, 1962, бумага, акварель, 49 х 49»; «Храм любви в парке замка Груссе, 1960, бумага, акварель, 49 х 54».
что в 1873 году светлейший князь Пётр Дмитриевич Салтыков приобрёл усадьбу Груссе. Вместе с супругой они владели ею недолго по причине смерти. Но тем не менее в истории усадьбы их имена присутствовали;
наконец, что ранее владела имением какое-то время и графиня Юлия Самойлова. Можно предположить, что она не покупала его, а арендовала. Но это сомнительно. И потому, что та, кто для высших петербургских кругов была отпрыском рода Скавронских, могла себе позволить практически любую покупку. И потому, что в графине текла кровь Джулио Литты. Что я имею в виду?
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 280. Поиском мужа для Юлии занялась сама императрица Мария Фёдоровна
Эссе 214. Никакого домика няни не было и в помине