*НАЧАЛО ЗДЕСЬ.
Глава 48.
- Страх-то какой! И заступ там ещё нашли чей-то, вот что сказывают! – прижимая к румяным щекам ладошки, рассказывала испуганная Лукерья, - В лавке Антип говорил, я сама слыхала, что отыскали Харитона, Царствие ему Небесное, несчастному, потому что письмо в Епархию кто-то написал, будто весь погост снегом занесён, а Прасковьина могилка без снежного покрова стоит, словно только вчера схоронили! А ведь уж сколь прошло времени? Снегу везде, чуть не по рост человека, кой-где и побольше будет – а тут, земля голая на холмике, сразу видать – неладно что-то! Страсти-то какие! Да кто же его? И за что?
- Я думаю, - глубокомысленно заметил Марк Людвигович, очень любивший слушать всякие местные байки и присказки, - Ухов видел или что-то знал о смерти священника, отца Павла. За это его и убили!
Ох и гудела тогда Петровка, словно растревоженный улей! Это ж виданное ли дело – такого в Петровке отродяся не бывало, чтоб вот так… Ну, всякое случалось, конечно, знамо дело. Артельщики да те, что на прииск работать приезжают, народ отчаянный, бывало, что и повздорят между собой, мордобой случался, и, что говорить, до поножовщины не раз доходило.
Но чтоб вот так… Убить человека и закопать на погосте? Что за нелюдь на такое способен! Слухи ходили разные, тут приплели и то, что сама Прасковья при жизни заслужила нехорошую славу. Кое-кто насочинял, что якобы Ухов-то хотел с ведьмой расправиться, которая вставала ночью с погоста, да по деревне бродила, высматривая себе жертву, да вот вишь как – сил у него не хватило, сам сгинул. Такие сказки только пусти по миру, соберут-насобирают всякого! Скоро стали говорить, что ведьма и отца Павла на тот свет безвременно управила, ибо силой диавольской обладала.
Те чины, что прибыли для разбирательства, пробыли в Петровке чуть меньше недели, да и отбыли восвояси, заявив, что дальше будут в уезде дознание чинить. И то верно, чего уж теперь по сугробам-то ползать, в Петровке. Почитай, следов уж давно не осталось, кабы они и были когда-то, а когда местных стали опрашивать, такого наслушались – вот и поняли чины, морозить носы в Петровке нет резона.
- Никого они не отыщут! – говорил Марку Людвиговичу густым своим басом истопник Силантий, крепкий коренастый мужик, нанятый Савелием на эту зиму, - Поди отыщи, когда ведьма так всё устроила, и все следы замела! Это она его утащила, дьяка-то, он поди хотел её «отчитать», да где уж ему было, ведьма вон какую силу взяла, когда отца Павла насмерть уходила!
Разговоры разговорами, а как на самом деле всё было, никто не знал. Савелий слышал эти пересуды, и душа его в пятки уходила, потому что чуял он, как сгущаются над его головою чёрные тучи. Марьянушка это всё устроила, что дьяка Ухова отыскали, Савелий в этом не сомневался! Осердилась она на него за Лизку, что не досталась ей, и в том она Савелия винит, потому и дозволила таковому случиться, что дьяка мёртвого смогли отыскать.
Теперь Савелий ждал, пока дома всё немного успокоится после похорон Елизаветы, он очень надеялся на то, что Варвара Степановна будет здесь до девятин, и тогда… ему удастся умилостивить Марьянушку душою старухи. Никто ничего не должен заподозрить, потому что Варвара только что потеряла дочь, сердце старое может и не выдержать такого горя!
Но Варвара вдруг засобиралась домой, сразу после того, как отправили поминальный обед, она велела Лукерье собрать её вещи, потому что намеревается отбыть к себе домой вместе с супругом.
- Может быть, побудете здесь немного? - повесив голову, робко спросил Савелий сидевшего перед ним тестя, - Вещи Лизонькины разберём вместе… Один-то я… не могу.
- Успеется с вещами, - качал головой хмурый Гаврила Терентьевич, - И ты, Савелий, сам себя тоже не терзай этим. Все там будем, что говорить. Доктора бы тебе, пусть тоже что назначит, ведь тяжко тебе теперь, одному здесь остаться. А хочешь, так с нами поезжай, погостишь, в себя придёшь. Мы сами не можем остаться, уж прости, но Варваре Степановне худо, не может здесь находиться… Сам пойми, материнское сердце…
- Да… понимаю. Да и мне к вам ехать, лучше уж здесь…
Савелий не знал, что делать, от отчаяния он закрыл лицо руками, ведь теперь ненасытная Марьянушка с ним сделает то же, что и с Лизкой сделала, если не хуже!
Гаврила Терентьевич подумал, что Савелий так по усопшей молодой жене убивается, у самого после потери дочери сердце болело, а тут… Подошёл к Савелию, обнял:
- Ты, Савелий, знай. Как сын ты нам, в нашем доме ты всегда найдёшь помощь. Крепись, такая уж доля тебе выпала…
Гаврила Терентьевич искренне жалел зятя. Лизавету он не обижал, баловал нарядами, жалел, так он считал. И вот, в молодых годах овдовел, а ведь ему детей бы, наследников надобно…
Перед тем, как Михайлины отбыли, Савелий приметил, что Варвара Степановна имела долгий разговор с отцом Тихоном. О чём говорили, Савелий не слыхал, но что-то во всём этом ему казалось подозрительным. Варвара отдала отцу Тихону увесистый кошель, за какие такие благодеяния, сердито думал Савелий! Или, может быть он от всего случившегося излишне подозрителен стал? Но… нет! Вон как глядит на него отец Тихон, брови свои хмурит… неспроста это всё!
Нет теперь Варвары, что делать? Лушка есть, её и не жаль, да и истопника тоже, Силантия, можно чаркой угостить, никто и доискиваться не станет. Савелий собрал все свои силы, и остатки храбрости, да и пошёл в кабинет, приказав его не беспокоить ни при каких обстоятельствах. Как ни крути, а совет ему держать не с кем, кроме как с Марьянушкой.
- Что, Савушка, тяжко тебе? – Марьянушка была сегодня ласкова с ним, хоть и сидел Савелий перед нею, трясясь от страха, вид куколки становился всё страшнее, - И мне тяжко, силы уходят… рядом оно, то что нас с тобой погубить может…
- Варвара уехала, - пожаловался Савелий, - Прости… не смог убедить остаться, отец Лизкин настоял, уехали… А про то, что рядом ходит… Сегодня ночью пойду в чулан, как ты велишь. Скажи только… дюже страшно мне! Кто там есть? Я ведь и сам уж здоровьем стал слаб, всё внутри болит… И что там спросить надобно?
- Не страшись, - ласково ответила Марьянушка и странно причмокнула, - Ничего там нет страшного. А спросить тебе надобно вот что… эти точно знают, кто желает нам зла, и кто вызнал про меня… Чую я, они замешаны тут! Иди сегодня, не мешкай, иначе… Хуже будет и мне, и тебе самому! Как узнаешь, мне немедля скажи!
К ночи разыгралась метель. Вьюга выла в печной трубе, Савелий сидел в кресле перед камином в большой зале. Часы с немецким боем он остановил, и приказал не заводить, чтобы не тревожили они скорбный дом своим боем.
- Жаль Савелия-то Елизарыча, - говорила Лукерья Аглае, девушки помогали Марку Людвиговичу прибирать в кухне, - Вот как по супруге убивается. Не ел ведь ничего, уж который день на еду и не глядит. Может отнести ему, а? Нельзя ведь так.
- Сам отнесу, - кивнул невесело Марк Людвигович, - Уж сколько я всего готовил в жизни своей… но чтоб так часто на помин, да в одном доме… ох, ох…
Положив на поднос, что повкуснее, Марк Людвигович добавил к этому графинчик с настойкой, сейчас хозяину не повредит, он пошёл в залу, потчевать Савелия.
- Савелий Елизарович, ты бы подкрепился, - сказал повар, тихо стукнув подносом о стол, - Я вот тебе принёс, поешь.
- А? Да… чуть позже, - отозвался Савелий, не отрывая глаз от пылающего в камине огня, - Спасибо. Ты, Марк, вот что… Отпусти всех, пусть отдохнул. Всем тяжко эти дни пришлось. Идите отдыхать, оставьте всё. Никуда не убежит твоя кухня.
- Может прислать кого? Или сам с тобою посижу?
- Не нужно. Или вот что, - Савелий глянул на повара, - Давай-ка вместе перекусим. И налей нам с тобой по маленькой, одному мне не хочется.
Марк Людвигович сделал, как Савелий просит, разделил с ним и ужин, и маленькую принял, для сна. Долго не сидели, повар увидал, что усталый хозяин начал дремать в кресле, тогда он прикрыл камин, накинул на Савелия клетчатый тартан*, когда-то Савелий сам его откуда-то из-за границы привёз, и тихонько прикрыл за собой дверь.
Марк Людвигович хозяина жалел. Хоть тот и был порой к ним всем строг, но не обижал никого. Вот и теперь, всем отдыхать велел… Это все и исполнили.
Девушки, Лукерья и Аглая, поспешили к себе, истопник тоже ушёл, ему вставать рано – вон как метёт, топить придётся спозаранку, печи при такой погоде остывают быстрее. Сам повар тоже отправился в свою комнату, тяжёлый выдался день… Марк Людвигович постоял у двери своей комнаты, потом заперся на засов, хотя раньше так не делал. Как-то вдруг боязно стало, жутко…
Молчали часы в зале, не отбили полночь, но Савелий и так знал, что пора. Как только повар ушёл, он поднялся, не дремал он вовсе, хотел, чтоб тот так думал. Поставив на небольшой тапперт* свечу, он зажёг её и долго смотрел на одинокий огонёк. Потом выглянул в коридор и прислушался, но тихо было в доме, только и слышно было, как бьётся в окна вьюга. Савелий пошёл в дальний конец дома, где под лестницей виднелась небольшая дверка старого чулана. И чем ближе он подходил, тем явственнее слышал голоса… такие знакомые…
Он отпер дверь в чулан, и толкнул её, готовый увидеть, что угодно. Но там… ничего страшного не было. За пустым столом сидели две старухи.
- Здравствуй, Савушка! Здравствуй, сынок!
* * *
* Тарта́н - клетчатый шотландский плед (здесь).
* Тапперт - подсвечник с длинными и тонкими ножками, он предназначен для одной свечи.
Продолжение здесь.
Дорогие Друзья, рассказ публикуется по будним дням, в субботу и воскресенье главы не выходят.
Все текстовые материалы канала "Сказы старого мельника" являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.