Окончание воспоминаний А. Алексеенко о Венгерской войне 1849 года
Почти от самого Пешта до города Кечкемета, на расстоянии нескольких переходов, тянется песчаная степь с редкими оазисами зелени. Нашему батальону, выпала незавидная доля конвоировать обоз, увязавший беспрестанно в глубоком песке; густое облако пыли, которой мы дышали, и отсутствие воды приводили нас в совершенное изнеможение; раздевшись до белья, мы едва могли передвигать ноги.
В то время в моей роте служил субалтерн-офицером белорус штабс-капитан Евневич. Он перед войной, из отставки, пошел пешком в Петербург, и хотя, выхлопотав зачисление в наш полк, получил прогоны, но приехал к нам без гроша денег. Узнав о его положении, я попросил адъютанта зачислить его в мою роту, взял к себе на квартиру и по мере возможности делился куском хлеба.
Со своей стороны Евневич не только не обижался, что был под командой поручика, но привязался ко мне безгранично, стараясь предупреждать малейшие мои желания. Это был рослый и здоровый мужчина, и хотя не отличался быстротой соображения, но зато физической силой природа его не обделила.
Раз, заметив в полуверсте от дороги одиноко стоящую избушку и пользуясь продолжительной остановкой обоза, мы с Евневичем направились к ней, в надежде напиться если не молока, то хоть холодной воды. С трудом по сыпучему песку, мы приближались к избушке, как заметили на ее дворе какую-то суету, беганье нескольких солдат и женские крики.
Мы догадались, что это австрийские мародеры ловят кур, гусей и поросят. Ускорив шаги, мы вскоре добежали до двора, "храбрым" воинам дали по тумаку, выпустили на свободу живых животных, а придушенных отдали рыдавшей венгерке. Отряд мародеров выстроился во фронт и чего-то ждал, а хозяйка еще о чем-то нас просила, указывая на чердак, откуда слышно было кудахтанье курицы.
Я догадался, что там кто-то есть и, оставив в резерве Евневича, полез на чердак и сделался свидетелем "интересной дуэли": австрийский офицер, присев на корточки, брал из гнезда яйца и пробовал их годность к употреблению, а бедная наседка храбро защищала свое будущее семейство, и, по временам, с криком наскакивая на врага, клевала его руку.
С минуту я любовался этим поединком; заметив меня, "дуэлист без перьев" вскочил и сначала растерялся. - Неужели ваш император не в состоянии прокормить своей армии до такой степени, что даже офицеры вынуждены обижать бедную курицу? - сказал я по-польски.
Но дуэлист скоро оправился и на ломанном польском языке дерзко отвечал: - Наш император не только может прокормить нас, но даже может нанимать русских, чтобы они за него дрались.
Тут я уже не выдержал и дал немцу пощечину, а подоспевший Евневич принял его в свои дюжие объятия и не очень деликатно спустил в сени. Когда мы сошли вниз, то немца уже не было; мы видели только, как он со своей командой удирал со двора.
Благодарная венгерка накормила нас прекрасной сметаной и непременно хотела, чтобы мы взяли двух из задушенных мародерами, гусей, чего мы, разумеется, не сделали и, оставив на столе русский серебряный рубль, отправились догонять свой обоз.
Городок Кечкемет памятен мне лишь грудами превосходных арбузов на базаре, утоливших так кстати нашу жажду; для своей роты я купил их двести штук за полтора рубля.
Наконец, мы достигли Сегеда, имя, которого облетело весь образованный мир, возбуждая участие к постигшей его катастрофе, а в то время, причина его несчастья - река Тиса, мирно разделяла город на две половины.
Венгерские войска, переправясь за Тису и оставив в заречной половине города арьергард, заняли невдалеке от Сегеда крепкую позицию, в улицах же, упирающихся в реку, поставили несколько орудий; окна домов на набережной заняли стрелками и начали перестрелку с австрийцами, сделавшими то же по эту сторону реки. Наш отряд остановился, не доходя города, на место же перестрелки выслал своих штуцерников.
По диспозиции венгерского временного правительства, в Сегеде должны были соединиться отряды: Дембинского, Высоцкого, Перцеля, Денесера, Михуроса Гейша и Бема, и дать нам генеральное сражение; но последний отряд не поспел к битве, и только в половине ее сам Бем, с двумя адъютантами, прискакал к войскам.
Прошел слух, что вечером к Гайнау приезжал от венгерцев парламентер, но результат переговоров остался тайной. К вечеру очищена была занимаемая неприятелем половина города, и мы, перейдя Тису, в ней ночевали; а с рассветом, 24 июля, войска, развернутые в боевой порядок, подошли на пушечный выстрел к неприятельской позиции и начали сражение. Наш отряд находился в первой линии и выдвинул все свои батареи вперед.
До полудня битва длилась без особенных успехов с обеих сторон. Венгерские гусары производили частые, но безуспешные атаки; иногда их встречали полки австрийской кавалерии, но всегда были побиваемы; один даже полк был окружен гусарами и вероятно был бы уничтожен, если б не находчивость двух, бывших при Панютине (Федор Сергеевич), линейных казаков, которые, видя отчаянное положение австрийцев и испросив позволение своего начальника, помчались в примыкавший к месту стычки лесок и, выскочив из него, криком и гиком обратили на себя внимание венгерцев, которые, вообразили, что за этими удальцами следует целый полк, бросили не добитых австрийцев и поспешно ретировались.
Вообще австрийская кавалерия того времени стояла ниже всякой посредственности; пехота была бы недурна, если б имела хороших, в боевом значении, офицеров; одна артиллерия была хороша, особенно ракетные батареи.
Вскоре после полудня выстрелы неприятельских орудий прекратились, и Гайнау, считая это признаком расстройства венгерских войск, хотел уже начать общее наступление, как вдруг, с одного пункта против нашего отряда, грянул залп из 50 орудий и произвел в наших батареях страшное опустошение; за первым последовал второй такой же, и две из наших батарей должны были сняться с позиции.
В то же время по всей нашей линии пронеслось слово "Бем", имевшее такое магическое значение, что австрийцы поспешили выдвинуть на линию всю свою резервную артиллерию, состоявшую из 100 орудий, недавно присланных из Вены.
Когда с нашей стороны заиграло 250 пушек, а русский отряд двинул свои колоны в атаку на грозную батарею: то, говорят, Бем, собрав наскоро военный совет, решил, что сражение проиграно и предложил "отступление". Но едва это слово гордого полководца разнеслось по рядам армии, как вся она побежала в беспорядке и рассыпалась по окрестным лесам, так что, подойдя к батарее, мы уже не нашли ее защитников и взяли много брошенных орудий.
Некоторые венгерские колоны направились было в нашу сторону с белыми флагами, но австрийцы встретили их картечью и заставили в беспорядке возвратиться. По занятии союзными войсками бывшей неприятельской позиции, были посланы в леса пешие отряды на облаву, которые и привели к вечеру несколько тысяч пленных.
Эго была наша последняя битва. При дальнейшем следовании, мы уже не встречали никакого сопротивления венгерских отрядов, блокировавший Темешвар, при нашем приближении, поспешно ретировался. Подвиг, защитников крепости Темешвара должен занять блестящее место в истории.
Гарнизон ее, состоявший преимущественно из сербов, под начальством храброго коменданта-серба, генерала Рукавины (Георг), в течение 11 месяцев держался против превосходных осадных войск.
В то время, когда на всем пространстве венгерского королевства не оставалось ни одного австрийского солдата, один Темешвар стоял, как скала в море; ни частые бомбардировки, разрушившие почти все здания, ни недостаток продовольствия, заставивший гарнизон употребить в пищу всех лошадей, ни совершенное истощение боевых снарядов не могли принудить мужественных сербов к сдаче крепости неприятелю.
Когда мы приблизились к крепости, то она в первый раз после 11 месяцев отворила свои ворота и выпустила на Божий свет, можно сказать, тени героев: почти ни один офицер не был без раны; все были бледны и худы, как скелеты.
Три дня мы отдыхали у Темешвара, угощая его голодных защитников, чем Бог послал; наконец двинулись к крепости Араду, объявившей "готовность сдаться, но только не австрийцам, а русским". Через несколько переходов, один батальон нашего полка торжественно вступил в крепость и передал ее австрийцам.
В Араде мы пошли в театр и были свидетелями выражения жителями уважения к заслугам своих недавних врагов: среди спектакля, в так называемую королевскую ложу вошли вместе генералы Панютин и Шлик: все зрители поднялись с мест и поклонились им.
В селе Шимонде было объявлено нам об окончании военных действий, и дан был отряду 10-дневный отдых. Кто сам не переносил всех неудобств, сопряженных с военным походом, тот не в состоянии понять удовольствие, которое в эти 10 дней мы испытывали.
В Шимонде отряд наш отделился от австрийской армии и последовал на присоединение к корпусу генерала Ридигера (Федор Васильевич), перед которым, незадолго до нашего прибытия, Гёргеи (Артур) сложил оружие. Во время этого движения, на ночлегах к нам начали являться венгерские офицеры, родом галицийские поляки, с просьбами провести их домой, под видом наших денщиков, на что мы охотно соглашались.
Со мною следовал до места родины очень умный, милый и веселый молодой человек; он в числе множества рассказов из минувшей войны передал также, как и отчего произошла сдача Гёргием в плен остатков армии.
"После успехов нашего оружия в Трансильвании и разбитии отряда Гёргея, диктатор венгерского правительства Кошут (Лайош) созвал всех полководцев в Пешт и на общем совете объявил, что дело их на этот раз проиграно; что дальнейшее ведение войны против соединенных сил двух великих держав было бы безрассудством и напрасным пролитием крови и что для них остается лишь с честью окончить войну и сдаться, но никак не австрийцам, а на милость императора Николая.
С этим совет вполне согласился. Оставалось только найти человека, который бы, из любви к отечеству, согласился принять на себя перед народом ответственность за такой печальный исход национального движения, так как Кошут объявил, что он не может лишить свое имя того обаяния, которое он заслужил у народа, намерен удалиться в Англию и оттуда приносить отечеству посильную помощь, в надежде на более благоприятное направление европейской политики.
Долго длилось в совете молчание, долго никто не решался предать свое имя презрению и проклятиям народа; наконец поднялся Гёргеи и объявил, что для родины готов принести и эту тягостную жертву. Присутствующие благодарили его и обещали употребить все усилия, чтобы восстановить в общественном мнении его заслуженную честь, а Кошут поцеловал опечаленного Гёргия и передал ему знаки своего звания народного диктатора (11 августа 1849).
После этого решено было, что войска, находящиеся в восточной части королевства, собравшись у Сегеда, предложат сдаться нашему отряду, с условием "не передавать оружие и пленных австрийцам"; если же последует отказ, то дать последнее сражение.
Гёргеи же, занимавший крепость Коморн, собрав окрестные отряды, должен был отправиться навстречу главной русской армии и положить оружие перед ближайшим отрядом, если не встретится прежде с австрийцами, которым, в таком случае, даст сражение.
Первое предположение не сбылось по случаю отказа Гайнау согласиться на условия, почему произошла описанная мною битва у Сегеда; но Гёргеи, счастливо избегнув встречи с австрийцами, сдал свои войска генералу Ридигеру.
О бесчеловечии генерала Гайнау спутник наш рассказывал много анекдотов. Из них особенно врезался в мою память следующий.
На проходе австрийских войск через город Рааб, к Гайнау явилась 70-летняя жительница города и, упав на колени, умоляла освободить ее 80-летнего мужа, арестованного и отправленного в какую-то крепость за то, что они принимали в своем доме венгерских офицеров.
"Ваше высокопревосходительство, - сказала она, - в наши лета угасают патриотические фантазии; для нас все люди имеют равное право на участие; до войны мы также радушно принимали в своем доме австрийских, как впоследствии венгерских офицеров. Сжальтесь над нашими сединами и освободите моего дряхлого друга".
Выслушав просьбу, Гайнау велел ей обождать и вскоре выслал ей пакет, с приказанием лично отвезти и вручить его коменданту той крепости, в которой содержался ее муж. Обрадованная старушка, воссылая мольбы за милостивого генерала, отправилась в крепость и когда комендант прочел бумагу, в понятном нетерпении спросила:
- Когда же, генерал, я увижу своего мужа?
- Завтра в 7 часов утра, на базарной площади.
- Почему же не сегодня?
- Потому, что я должен буквально исполнить привезенный вами приказ главнокомандующего.
В назначенный час она действительно увидела своего мужа, но на эшафоте и, когда казнь совершилась, упала мертвая на руки зрителей.
20-го сентября 1849 года полк наш обратно перешел границу и направился прямо в Варшаву.
Другие публикации:
- Ни один из генералов австрийских войск не был добр к пленным венгерцам, как Шлик (Воспоминания А. Алексеенко о Венгерской войне 1849 года)
- Между тем ко мне на помощь уже бежал наш 2-й батальон (Воспоминания А. Алексеенко о Венгерской войне 1849 года)
- Но наш отряд, как скала, не сдвинулся ни на шаг с позиции (Воспоминания А. Алексеенко о Венгерской войне 1849 года)
- Я схватил ствол и едва успел оттолкнуть его в сторону, как раздался выстрел (Воспоминания А. Алексеенко о Венгерской войне 1849 года)