Продолжение воспоминаний А. Алексеенко о Венгерской войне 1849 года
Лично со мной в этом сражении (здесь сражение при Дьёрде) ничего интересного не случилось; только картечь зарылась в землю под сапог и нанесла мне удар в подошву снизу вверх, но без всяких последствий; картечь эту я сохранил и впоследствии поднес ее вместо свадебного подарка своей супруге.
Впрочем, вот один случай, которым следовало бы украсить страницы австрийской военной истории. Во второй половине сражения отряд наш, находясь во второй линии, медленно подвигался вперед, часто останавливаясь. Во время одной из таких остановок, невдалеке от нашей колонны, мы заметили лежащего на земле венгерца, который начал кричать по польски: - Панове россияне, ратуйце мне (спасите меня).
Несколько офицеров подошли к нему и узнали, что "он поляк, унтер-офицер и что у него раздроблена ступня"; раненый не переставал умолять нас взять его и отправить в русский лазарет; но мы объяснили, что в нашем отряде нет ни носилок, ни фургонов для раненых и что эту обязанность исполняют австрийцы, которые и его вероятно подберут; но он возразил, что австрийцы всех раненых венгерцев добивают на поле битвы и указал на ездивших по полю в одиночку всадников, которые будто бы и выполняют это "гуманное распоряжение" своего начальства.
Мы этому не поверили и старались доказать ему, что подобные слухи умышленно распространяются между ними злонамеренными людьми, а так как наш батальон опять двинулся вперед, то и мы, оставив несчастного, поспешили на свои места.
Пройдя не более ста шагов, батальон опять остановился, и кто-то из товарищей, заметив, что к раненому сержанту подъезжает один из всадников, обратил на это наше внимание.
- А что если он его и в самом деле убьет? И четверо из нас помчались на помощь, крича всаднику, снявшему из- за плеч карабин и готовившемуся направить его на страдальца, чтобы он не смел этого делать; но обросший бакенбардами кавалерист, не обращая на нас внимания, прицелился в лежащего сержанта.
К счастью мы подоспели во время, я схватил ствол и едва успел оттолкнуть его в сторону, как раздался выстрел. Один из товарищей схватил лошадь за повод, я вырвал из рук этого варвара карабин и начал им полосовать его по спине, товарищи с другой стороны делали то же саблями плашмя; потом мы пустили лошадь, и она помчала по полю своего шатающегося седока.
Между тем батальон наш опять двинулся, и мы вынуждены были оставить бедного сержанта на волю судьбы. В следующих битвах этих палачей уже не было видно; вероятно, распоряжение было отменено.
По возвращении в бивуак, нам пришлось испытать голодуху: почему-то перестали подвозить провизию, - кажется, венгерцы отбили обоз, везший к нам припасы. Целую неделю офицеры питались одним противным зеленым чаем, а вместо хлеба служил швейцарский сыр, которым в изобилии запаслись при проходе через Рааб; нижние же чины съели весь восьмидневный запас сухарей, делая какую-то тюрю из размоченных в воде сухарей с примесью уксуса и соли, чего, каким-то случаем, оказался большой запас в каждой роте.
После этого несколько лет я не мог есть швейцарского сыру; до того он, за эту неделю, мне опротивел.
В день св. апостолов Петра и Павла, 29 июня, с утра полил проливной дождь. В уверенности, что русские кремневые ружья не могут от мокроты стрелять, венгерцы сделали вылазку. Пользуясь оплошностью австрийских пикетов, они часам к десяти утра, пробрались кукурузами до них, изрубили два первых батальона и бросились на правый фланг их бивуака, но застали австрийцев уже в строю. Наш отряд по тревоге бегом полетел на помощь.
При этом генерал Панютин (Федор Сергеевич), заметив в тылу противников, несколько вправо, небольшую рощу, направил в обход Эриванский полк и 8 батарею, которые незаметно и заняли этот важный пункт.
С прибытием русских, австрийцы перешли в наступление и погнали венгерцев обратно; когда же последние поравнялись с рощей, то были приветствуемы во фланге таким убийственным пушечным и ружейным огнем, что, подойдя к этому месту, мы застали буквально вал из человеческих тел. Возле него мы провели ночь, а на другой день отошли обратно в свои бивуаки.
Из выдающихся случаев этой битвы первое место должно принадлежать рассказу австрийских офицеров о том, что занимавший левый фланг их бивуака, корпус Шлика по тревоге не хотел выходить из шалашей. Как ни суетился их новый начальник, но на все его приказы и просьбы ему отвечали: - Мы без Шлика не пойдем в бой.
Растерявшийся Бенедек помчался к Гайнау и доложил ему "о бунте своего корпуса". Испуганный Гайнау прискакал к месту расположения корпуса и, став посредине, крикнул: - Даю слово, что, через три дня, Шлик опять будет вашим командиром.
В одно мгновение корпус выбежал из шалашей, построился и вместе с нашим отрядом ударил на врагов с такой стремительностью, что сразу решил участь сражения. Гайнау на этот раз сдержал слово: через три дня, Шлик, к радости своих сослуживцев, вступил опять в командование корпусом.
Помню также, что во время сражения мимо нашей колонны проходила женщина с кувшином, направляясь в первую боевую линию.
- Что ты несешь, милая? - спросил я на словацком наречии.
- Воду, - отвечала она.
- Дай мне напиться: я дам тебе за это золотой.
- Не дам и за десять золотых, а понесу своему Милошу.
- Но тебя могут там убить.
- Я не боюсь смерти, - отвечала она и пошла дальше.
Не знаю, что с ней потом случилось; но во всяком случай мужество и преданность этой женщины заслуживают быть здесь упомянутыми.
Когда мы расположились ночевать у груды убитых и раненых венгерцев, то первым делом почти всех офицеров было отделить последних от первых и принести им возможную помощь. Многие раненые были придавлены массой убитых, так что пришлось вытаскивать их наверх с помощью нижних чинов; при этом все мы так испачкались человеческой кровью, что походили на мясников.
Все раненые знали одно русское слово "вода" и все его повторяли; а так как воды по близости не оказалось, то за ней были посланы подъехавшие артельные повозки, и через час мы уже утоляли жажду несчастных страдальцев; из них многие, напившись, тотчас же умирали. Послано было также за австрийскими лазаретными фургонами, и мы сами наблюдали, чтобы раненых бережно в них укладывали; один офицер отправился с ними на место бивуака и сдал их в австрийский походный госпиталь.
В эту летнюю ночь никто не спал, и к утру закипели самовары, а для солдат сварилась пища. К нашей группе подошел удалой наш товарищ Попруженко и предложил пройтись с ним шагов за сто в чащу кукурузы, обещая показать что-то весьма интересное.
Когда мы пришли к указанному месту, то в числе трупов он указал одного молоденького офицера венгерских гусар, лежавшего навзничь с картечной раной в самой середине лба; не видя в этом ничего особенного, мы уже собрались возвратиться к самовару, как Попруженко, подойдя к убитому, распахнул его венгерку и нашим глазам представились полные белые женские груди: бедная героиня пала здесь смертью храбрых и, может быть, товарищи-сослуживцы и не знали об её поле.
6-го июля отряд, в составе австрийской армии, двинулся к Пешту и 10-го подошел к венгерской столице, состоящей, как известно, из двух городов, разделенных Дунаем: собственно Пешта и Буды. Мы приближались со стороны последнего, еще накануне взятого австрийцами с бою города. Редко кому удавалось, находясь вне опасности, следить за ходом сражения с такого удобного пункта, как мне с товарищами в день разрушения Буды.
В этот день наш отряд находился верстах в восьми от столицы, в деревне, расположенной у подошвы высокой горы, до половины покрытой виноградниками; между горой и Будой расстилалась равнина, и мы, взобравшись на самую вершину горы, с помощью зрительных труб, видели, как на ладони, все фазисы битвы.
Особенно красивы были огненные ленты, рисуемые на горизонте конгревовыми ракетами, зажигавшими город в разных пунктах. Когда на другой день подошли мы к месту сражения, то увидели остатки бывшего красивого города в развалинах, еще дымившихся после пожара; уныло глядели они на уцелевшего за Дунаем своего брата-близнеца.
С висящего моста через Дунай снята была настилка, и мы, в ожидании ее исправления, простояли до полудня. Первыми начали переправу австрийцы; но как только колоны их, перейдя мост, вошли в улицу, то из всех окон на них полились разные нечистоты, вследствие чего их возвратили и направили по набережной в обход города.
Пришла и наша очередь, и хотя Гайнау советовал Панютину вести свой отряд по следам австрийцев, но он повел его через город, из окон и балконов которого и на нас посыпались, только не помои и другие гадости, а целый дождь цветов. На первом же перекрестке встретил войска полный состав девичьего института, начальница которого просила Панютина дозволить девицам надеть на знамена дубовые венки и раздать офицерам букеты цветов.
Наш вежливый вождь, разумеется, изъявил свое согласие, и наши колоны стали проходить сквозь строй нескольких сот девиц, вынимавших из передников букеты и с улыбкой раздававших нам. Я получил целых три букета и долго хранил их, как воспоминание любезности к нам пештских детей-красавиц; быть может, не одна из них и теперь жива и помнить триумфальное шествие через их город русских варваров, так радушно ими тогда встреченных.
Пройдя город, отряд расположился по ту его сторону, и офицерам дозволено было посещать его по своим надобностям; из них самою главною оказалась потребность помыться, а после ванн, хорошо пообедать. С одним товарищем пошли мы отыскивать трактир и вскоре очутились в длинном зале, уставленном столами; в конце зала на эстраде играл оркестр, а за столами сидели австрийские офицеры.
При нашем входе музыка вдруг замолкла, но едва успели мы сесть за маленький столик, как раздались звуки нашего народного гимна "Боже, Царя храни". Мы тотчас встали; австрийцы последовали нашему примеру. Перед этим мы только что разменяли несколько полуимпериалов на мелкое австрийское серебро и когда, по окончании гимна, девушка из оркестра подошла с нотами, то мы положили по полной горсти этих монет.
Немцы же в этом отношении не последовали нашему примеру и клади на ноты по крейцеру, и то не все. Вообще австрийские офицеры до того завидовали нашему кажущемуся богатству, что было отдано по отряду секретное приказание офицера прятать под сюртуки золотые цепочки и в присутствии австрийцев не вынимать часов.
На третий день отряд двинулся преследовать венгерские войска, отступавшие к Сегедину.