— А что они скажут, Петь? Что жена впервые за тридцать лет решила съездить на море? — я аккуратно положила в чемодан новый купальник. Купила тайком, специально для этой поездки. Тёмно-синий, закрытый, "возрастной", как сказала продавщица. А я всё равно радовалась ему, как девчонка.
— Но почему одна? Подожди ещё месяц, я отпуск возьму...
— Тридцать лет ждала, Петя. Хватит.
Он остановился у окна, побарабанил пальцами по подоконнику. За стеклом качались любимые петунии — розовые, как стены нашей первой съёмной квартиры. Я каждый год сажаю именно такие, чтобы помнить.
— Валюш, ну куда ты одна? Мало ли что может случиться... — он обернулся, и я увидела в его глазах настоящий страх. — Сердце прихватит, или...
— Господи, Петь! — я захлопнула крышку чемодана громче, чем собиралась. — Я не развалина! Мне пятьдесят пять, а не девяносто пять. И вообще... — я выпрямилась, глядя на его отражение в оконном стекле. — Когда из молодого красавца, который обещал весь мир к моим ногам положить, ты превратился в этого суетливого перестраховщика?
— А ты... — он осёкся, но я уже поняла.
— Договаривай. Когда я превратилась в старуху, да? В молчаливую тень, которая только и умеет, что борщи варить да с внуками сидеть?
Он молчал. А я вдруг поняла — вот оно. То самое, что грызло меня последний год, не давало спать по ночам.
— Знаешь что? — я медленно расправила плечи. — Случиться может всякое. Но самое страшное уже случилось — я перестала быть собой. И если сейчас не уеду... то уже никогда не узнаю, какой могла бы быть моя жизнь.
— Ты о чём? — он шагнул ко мне. — Какая жизнь, Валя? У нас же всё хорошо...
— Хорошо, — я грустно улыбнулась. — Слишком хорошо, Петя. Так хорошо, что дышать нечем.
Через два дня я стояла на пороге маленького пансионата в Гурзуфе. Дорога выжала все силы — давно не путешествовала одна. Последний раз, кажется, в студенчестве, когда ездила к родителям на каникулы. Потом замужество, дети, внуки... Всегда с кем-то, всегда для кого-то.
Петины причитания ещё звенели в ушах, но южное солнце и морской воздух уже делали своё дело — впервые за много лет я чувствовала себя... живой. Даже седина в волосах, которую я так старательно закрашивала дома, здесь казалась не такой страшной.
— Валентина Сергеевна? — администратор, женщина примерно моих лет, что-то долго изучала в моём паспорте. — Проходите, пожалуйста. Комната на втором этаже, вид на море.
— А можно вопрос? — я заметила, как странно она на меня смотрит. — Что-то не так с документами?
— Нет-нет, что вы! — она спохватилась. — Просто... вы так похожи на одну девушку. Давняя история...
В холле было прохладно и тихо. Я присела в старое кресло, обитое выцветшим бархатом, ожидая, пока горничная отнесёт вещи. За соседним столиком две пожилые дамы пили кофе и о чём-то шептались, то и дело поглядывая в мою сторону.
— ...Точно вам говорю, это она! — донеслось до меня. — Такое же лицо, я же помню! У меня глаз намётанный, я в милиции всю жизнь проработала...
— Да брось, Маша! Двадцать пять лет прошло... Она бы постарела.
— А я тебе говорю — Наташка Звонарёва! Вылитая! Помнишь, как мы её искали?
Я вздрогнула. Имя ударило, как волной — далёкое, почти забытое, но такое родное...
*Мы с Наташкой на качелях — identical twins (англ. - идентичные близнецы), как говорила учительница английского. Одинаковые банты, одинаковые платья... Тётя Тома всегда нас одинаково одевала, хоть мы и не сёстры вовсе — так, троюродные. Но похожи были как две капли воды.
"Валька, а давай сбежим? — шепчет она мне вечером. — Махнём в Питер, будем в театральное поступать!"
"Ты что? А родители?"
"Эх ты, трусиха..."*
Воспоминания нахлынули внезапно, как морской прилив. Я даже головой помотала, чтобы прийти в себя.
— Ваш ключ, — администратор протянула мне старомодную тяжёлую штуковину с деревянным брелоком. — Комната двенадцать.
Вечером, устроившись на балконе с видом на море, я листала местную газету. Пансионат гордился своей историей — в холле стояли стенды с вырезками разных лет, хранились подшивки. И вдруг знакомое имя бросилось в глаза.
"Наталья Звонарёва, 23 года, пропала без вести... Последний раз видели на городской набережной... Поиски результатов не дали..."
Я уставилась на фотографию и почувствовала, как по спине пробежал холодок. С газетной страницы на меня смотрело моё лицо. Точнее, лицо, невероятно похожее на моё в молодости — те же высокие скулы, тот же разрез глаз, даже родинка над бровью такая же...
— Не может быть, — прошептала я.
Но память уже услужливо подбрасывала картинки: тётя Тома, мамина двоюродная сестра... Их переезд на юг... И Наташка, моя любимая кузина, с которой мы не виделись с шестнадцати лет. Она тогда обиделась, что я не поехала с ней поступать. А я выбрала то, что надёжнее — педагогический в родном городе, замужество, спокойную жизнь...
Сон не шёл. Я спустилась на набережную, пустынную в этот поздний час. Волны мягко шуршали о гальку, где-то вдалеке играла музыка. Совсем как тогда, в молодости, когда мы с Наташкой мечтали о будущем.
*"Представляешь, как здорово будет? — говорила она, размахивая руками. — Я стану актрисой, ты — певицей. Будем гастролировать вместе!"
"Наташ, ну какая из меня певица? Голоса нет..."
"Зато душа есть! А остальному научим..."*
— Господи, Наташенька! — вдруг раздалось за спиной. — Доченька...
Я обернулась. Пожилая женщина смотрела на меня, прижав руки к груди. В свете фонаря я узнала постаревшее лицо тёти Томы. Морщинки вокруг глаз, совсем седые волосы... но всё та же прямая спина, тот же гордый поворот головы.
— Нет, тётя Тома, — тихо сказала я. — Это я, Валя. Валя Соколова.
Она пошатнулась, схватилась за скамейку: — Валюша? Господи... Как же ты похожа... — по её щекам покатились слёзы. — Пойдём ко мне. Надо поговорить.
Мы сидели в её маленькой квартирке, пили чай с вишнёвым вареньем. Всё тот же сервиз с золотой каёмочкой — я помнила его с детства. Тётя Тома доставала старые альбомы, и воспоминания накрывали с головой.
— Помнишь этот день? — она показала выцветшую фотографию. — Ваш выпускной в музыкальной школе.
Ещё бы не помнить! Мы с Наташкой в одинаковых платьях с кружевными воротничками. Она только что спела на концерте, я аккомпанировала на пианино. Последнее наше совместное выступление...
— А это ваш день рождения, — следующий снимок. — Вам по пятнадцать. Помнишь, какой торт я испекла?
— Помню, тёть Том. С безе и земляникой...
Она достала ещё одну фотографию: — А это последний снимок. За месяц до исчезновения.
Я смотрела на улыбающуюся девушку и видела себя — какой могла бы стать, не выбери тогда тихую, спокойную жизнь с Петей. В её глазах горел тот же огонь, что и в детстве, — жажда жизни, желание взлететь...
— Что случилось, тёть Том? Я ведь... я ничего не знала. После переезда мы пару раз созванивались, потом я замуж вышла, закрутилась...
Она долго молчала, перебирая чётки — новая привычка, раньше таких не было.
— Влюбилась Наташенька, — наконец произнесла она. — В музыканта заезжего. Такой красивый парень был, на гитаре играл в ресторане на набережной... Она всё мечтала с ним уехать, мир посмотреть. А я запрещала — молодая ещё, глупая... В тот вечер она на набережную пошла, к нему. И всё. Как в воду канула.
— Искали?
— Конечно! — тётя Тома встала, достала из серванта папку. — Вот, храню... Все газетные вырезки, все документы. Всю страну обыскали. Ничего... — она вытерла слёзы. — Знаешь, я ведь потом часто думала: может, зря запрещала? Может, надо было отпустить? А она всё равно уехала... только так, что и следа не нашли.
— А ты как живёшь, Валюша? — тётя Тома положила руку на мою. — Счастлива?
Я хотела ответить привычное "да", но вдруг поняла — не могу солгать. Не здесь, не сейчас, когда передо мной столько свидетельств другой, непрожитой жизни.
— Не знаю, тёть Том. Тридцать лет замужем, двое детей выросли... Всё как положено. А сейчас вот впервые одна уехала — и муж в ужасе, и сама не своя...
— Боишься?
— Наверное... Но знаешь, что странно? Я всю жизнь боялась сделать что-то не так. А сейчас страшнее другое — что так и не узнаю, какой могла бы быть моя жизнь.
— Как Наташка... — тихо сказала тётя Тома. — Она тоже всё говорила: "Мам, жизнь одна, нельзя её в клетке держать." А я не понимала, всё правильности учила...
Она встала, подошла к окну: — Знаешь, что самое страшное? Я ведь потом его нашла, того музыканта. Через пять лет. Он в Москве живёт, композитор известный... Говорит, ждал её в тот вечер, а она не пришла. Думал, передумала.
— А вы верите?
— Верю, — она кивнула. — У него глаза были... такие же потерянные, как у меня. Он ведь тоже не знает — жива ли, что с ней...
Мы проговорили до рассвета. О молодости, о мечтах, о том, как страшно отпускать детей в большую жизнь. И как ещё страшнее не отпустить.
Утром я пошла на набережную — туда, где в последний раз видели Наташку. Села на парапет, посмотрела на море. Оно было спокойным, ласковым — совсем как тогда, двадцать пять лет назад. Где ты сейчас, кузина? Нашла своё счастье или...?
Зазвонил телефон — Петя.
— Валюш, ну как ты? Может, мне всё-таки приехать?
Я смотрела на встающее солнце и думала о девушке, которая четверть века назад решилась изменить свою судьбу. Куда она ушла? В новую жизнь или... в никуда? И что страшнее — рискнуть и потерять всё или никогда не рискнуть и потерять себя?
— Знаешь, Петь... — я сделала глубокий вдох. — Давай договоримся. Ты дашь мне этот месяц — просто побыть собой. Не женой, не матерью, не бабушкой... Просто Валей. А потом мы с тобой серьёзно поговорим. О нас, о жизни... Обо всём.
— Валя, ты меня пугаешь...
— Не бойся, — я улыбнулась, глядя на чаек над волнами. — Я просто хочу найти себя. Ту, настоящую, какой могла бы быть. Как думаешь, не поздно?
В трубке повисло молчание. Потом Петя тихо сказал: — Знаешь... я ведь тоже иногда думаю: вдруг мы что-то важное пропустили? Всю жизнь как по рельсам — работа, дом, дети... Может, оно и правильно, что ты уехала. Только возвращайся, ладно?
— Обязательно, — я смахнула слезу. — Только уже другая.
Следующие недели пролетели как один день. Я бродила по улочкам, поднималась в горы, часами сидела на пляже. Разговаривала с тётей Томой — теперь уже не о прошлом, а о настоящем. О том, как она после исчезновения дочери занялась волонтёрством — помогает искать пропавших людей. О том, как важно научиться отпускать, но не переставать любить.
А ещё я пела. Впервые за тридцать лет. В пансионате оказалось старое пианино, и по вечерам я садилась за него — сначала робко, потом всё смелее. Романсы, которые мы когда-то разучивали с Наташкой, песни нашей молодости...
Тётя Тома подарила мне на прощание старую фотографию — мы с Наташкой смеёмся, держась за руки. Такие похожие, такие разные... Две дороги, два выбора.
Я положила снимок в кошелёк. Теперь каждый раз, доставая его, буду вспоминать: никогда не поздно начать жить по-своему. Даже если все вокруг говорят, что "в твоём возрасте" уже не стоит.
Ведь возраст — это не количество прожитых лет. Это количество непрожитых возможностей, от которых мы отказались. А значит, каждый день можно начать сначала.
Просто нужно решиться.
Я не узнала, что случилось с Наташкой. Может, она живёт где-то счастливо под другим именем. Может, её давно нет... Но она научила меня главному: жизнь слишком коротка, чтобы проживать её чужими мечтами.
Домой я вернулась другим человеком. Первым делом достала с антресолей старые ноты. Петя только улыбнулся: — А помнишь, как ты пела на нашей свадьбе?
Помню. И буду петь снова. Потому что никогда не поздно вспомнить ту себя — настоящую, живую, способную летать.
В местной музыкальной школе как раз искали концертмейстера...