Красавец Леонид устроился на работу сразу в два места: учителем рисования в школу и в Дом культуры, где вёл кружок рисования. Приходили на кружок могли все желающие – и стар, и мал.
Предыдущая глава:
Дусины финансовые запасы тем временем подошли к концу. Пыталась Дуся устроиться продавцом в магазин, но все местные бабы взбунтовались, не хотели, чтобы Дуся в магазине работала.
- Наших мужиков тогда из магазина на аркане не вытянешь, - орали селянки. – Так и будут они возле Дуськи целыми днями ошиваться.
Пришлось устраиваться Дусе дояркой на ферму, другой работы в селе не было. Работа Дусе, конечно же, не нравилась, приходилось вставать ни свет ни заря, от чего девушка уже отвыкла.
- Что, съела? – злорадствовали бабы. – А ты-то, небось, думала, что приедешь сюда – и сразу тебя председательшей изберут? – громко смеялись они.
- Ну, мы ещё посмотрим, кто кого… - отвечала Дуся с самодовольной улыбкой, смех односельчанок её совершенно не задевал.
В селе Дуся откровенно скучала, услышав как-то про кружок рисования, заинтересовалась, решила зайти, посмотреть. «Может, художницей знаменитой стану» - усмехнулась себе под нос она.
В тот самый вечер, когда Дуся впервые посетила кружок рисования, семейное счастье Светы Митрюшкиной закончилось…
Уже на следующее утро всё село гудело про Дусю и Леонида, но Света упорно делала вид, что ничего не произошло, ни слова упрёка мужу не высказала, только плакала тихо в подушку в тайне ото всех.
Не выдержал дед Светы мучений единственной внучки, решил сходить к разлучнице Дусе, поговорить с ней по душам. «Если слов не поймёт, - решил он, - на этот случай костыль мне в самый раз пригодится».
Дед Афанасий настроен был по-боевому. Светочку он, можно сказать, воспитал, пылинки с неё сдувал и никому не позволял обижать любимую внучку. «Колокольчик мой» - так дед Афанасий ласково называл Светочку за её тоненький и звонкий голосок.
Было воскресенье, начало десятого утра, пришёл дед Афанасий к дому Дуси, подёргал ручку входной двери – заперто. Не привычно это было, не принято в селе днём закрываться, все обычно входили друг к другу без стука.
Постоял дед под окном, покричал. Через несколько минут на крылечке появилась Дуся… в ночной сорочке. Старик увидел её в таком виде, глаза сильно-сильно зажмурил, а потом и вовсе руками закрыл.
- Ну, чего явился-то, дед? – ухмыльнулась Дуся.
- Ты это… Дуська, хоть бы прикрылась чем-нибудь! Бесстыжая ты! Ох, мне аж дурно сделалось, - старик жадно хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.
- Почему это я бесстыжая, а, дед? Если ты не заметил, я у себя дома. Хотя… могу и по улице так прогуляться – мне нетрудно! Так зачем пожаловал, дед? Меня женихи помоложе интересуют, - засмеялась в голос Дуся.
- Женихи – это мужики свободные, у которых семьи нет, таких в нашем селе немало. А зачем ты на женатых заглядываешься, а, Дуська? У-у, глаза твои бесстыжие, - погрозил кулаком дед Афанасий.
- Зайди в дом, дед, что на всю улицу орать-то?
- Можно подумать, совестно тебе, - ворчал старик, переступив порог. – Между прочим, я требовать пришёл!
- И что же ты хочешь потребовать, дед? – Дуся была на полголовы выше старика и смотрела на него сверху вниз наглым взглядом.
- Я требую, чтобы ты держалась подальше от мужа моей Светочки!
- Требовать не получится, дед, - громко зевнула Дуся. – Попросить можешь, а вот требовать – нет.
- Дуся, Евдокия! Умоляю тебя, красавица: не разбивай семью, не отнимай у моей внученьки счастья! Извелась совсем Светочка, больно смотреть на неё, она плачет – и у меня самого слёзы текут, - голос старика сорвался, и он замолчал, опустив голову.
Дуся заметно растерялась, она не понимала, как вести себя в подобной ситуации. Когда ей угрожали и обзывали, она знала, как ответить, чтобы постоять за себя. Надрывная мольба деда Афанасия смутила Дусю, ей стало искренне жаль щуплого старика, который стоял перед ней со склонённой головой.
- Хорошо, не пущу я больше к себе Лёньку. Обещаю, дед… - растеряно промямлила Дуся.
Что бы про неё не говорили, как бы не хаяли, но если Дуся давала слово, то всегда старалась его сдержать, сдержала бы она обещание и в этот раз. Деду Афанасию нужно было просто развернуться и уйти, но он допустил роковую ошибку.
- Спасибо, Дусенька, спасибо, - чуть ли не кланялся старик. – Светочка моя очень любит своего мужа. А тебе Лёнька зачем? Ты женщина яркая, привлекательная, манящая… тебе любого мужика поманить – и он вмиг приползёт к твоим ногам. Тебе-то, наверное, и разницы нет: Лёнька это будет или кто-то другой…
- Что-о-о? Да за кого ты меня считаешь? – вытаращила глаза Дуся, не на шутку разозлившись. Не дав старику опомниться, она распахнула дверь и выставила его на крыльцо. При этом Дуся так громко ругалась, что о целях визита деда Афанасия стало известно любопытным соседям, которые всегда держали ушки на макушке.
О том, что дед говорил с Дусей про Леонида, очень быстро доложили Свете, обиделась внучка на деда и перестала с ним разговаривать.
Тем временем, жалобы на Дусю сыпались одна за другой. Дошло до того, что неугомонную девушку вызвал председатель. Принарядилась Дуся, сделала макияж поярче и отправляясь в сельсовет.
- Евдокия, я прошу вас одуматься и вести себя в рамках приличий! В противном случае я буду вынужден поставить вопрос о вашем выселении! Поверьте, мне бы очень не хотелось вас выселять, но ваше поведение... Дуся, вспомните о своей матери. Ваша мать была уважаемым человеком, вам бы с неё пример брать…
- Фёдор Макарович, добрейший вы наш человек. Неужели у вас сердца нет? Неужели вы сможете выселить меня, одинокую женщину, которой и пойти некуда? – широко улыбнулась и кокетливо подмигнула председателю Дуся.
- Нет, нет… конечно, не стану… - председатель, мужчина лет шестидесяти, достал из внутреннего кармана носовой платок и стал трясущимися руками вытирать выступившие на лбу крупные капли пота. – Не переживайте, Евдокия, не поднимется у меня рука вас выселить. Но и вы меня не подводите: ведите себя чуть скромнее. Договорились?
- Хорошо, я постараюсь… - Дуся легко вскочила со стула и направилась к выходу. Взявшись за ручку двери, она резко развернулась и послала председателю воздушный поцелуй, от чего тот побледнел и схватился за сердце.
Из сельсовета Дуся прямиком побежала на работу.
- Ой, вы гляньте-ка на неё! Нарядилась-то как! Будто не на ферму к Бурёнкам явилась, а на гулянку! – ухмылялись бабы.
- Нажаловались на меня, cтeрвы? – зло сверкала глазами Дуся. – А нарядилась я не просто так: к председателю я ходила, вызывал он меня.
- Ну, и что он решил? Когда выселять тебя станет?
- Не дождётесь, гадины! Никто выселять меня не станет! Более того, меня скоро в сельсовет возьмут на работу! – щёлкнула пальцами Дуся.
Работу в сельсовете Дусе, конечно, не предлагали, она специально так сказала, чтобы все с ума посходили от зависти. Расчёт её оказался верным.
- Нет, вы слышали! – началось бурное обсуждение, когда Дуся вышла в другое помещение. – В сельсовет её позвали работать! Видать, уже и перед председателем хвостом успела покрутить…
- Явно без этого не обошлось! Что вы, Дуську не знаете? Она перед каждым мужиком хвостом крутит!
- Ох, бабоньки, боюсь я. Сынок мой ведь через три недели из армии приходит. Как бы не охмурила его эта Дуська, вы же знаете, какой мой Толик красавец! Она и не посмотрит, что Толик на целых шесть лет моложе её.
Через день зарплату должны были на ферме выдавать. Дусе, изнывающей от скуки в селе, очень хотелось хоть как-то развлечься.
- Прошка! Э-эй, Прошка – игриво позвала она во всеуслышание молодого пастуха.
- Вы звали меня, Евдокия? - подошёл он и нервно переминался с ноги на ногу, не глядя на Дусю.
- Слушай, Прохор. Очень мне хочется на море съездить. Ты когда-нибудь был на море? – Дуся кокетливо положила руку на плечо парня, отчего он слегка вздрогнул.
- На море? Нет, не был. Только на пруд наш иногда хожу, правда, плаваю я плохо.
- Ой, что там этот пруд? – махнула рукой Дуся. – Вот море – совсем другое дело. Ах, ты бы видел, какое оно огромное и красивое!
- Дуська, а ты, поди, и на море уже когда-то успела побывать? – с завистью спросили работницы фермы.
- Да, успела! Я там три раза была! Только вам-то какое дело? – нахмурилась Дуся. – И вообще, вы не видите что ли, что я с человеком разговариваю? Вот невоспитанные!
- Прохор, - сказала она ласковым тоном, - а подари-ка мне путёвку на море!
- Нет, совсем ты, девка, охамела! – начали возмущаться бабы.
- Пошли вон отсюда! – рявкнула Дуся. – Я не с вами разговариваю!
- Хорошо, подарю! – ответил Прохор, который только сейчас решился поднять глаза на Дусю.
- Правда?
- Правда, Евдокия! Подарю! – широко улыбнулся парень.
- Дурень, не вздумай ей ничего дарить! – стали орать бабы. – Ты парень хороший, скромный, держись от этой Дуськи подальше! Непутёвая она!
- Я подарю, подарю! – стал бормотать Прохор. – Сегодня зарплату получу – и подарю. Где её можно купить, путёвку эту?
- Э-э, Прохор, боюсь, что твоей зарплаты не хватит на то, чтобы путёвку купить, - усмехнулась Дуся.
- У меня сбережения небольшие имеются. Я подарю!
Бабы тем временем неистово орали на Дусю, употребляя далеко не самые лестные выражения.
- Ладно, не нужно путёвку, - махнула рукой Дуся. – Я просто проверить хотела – скупой ты или нет?
- Нет, я не скупой. А ради вас, Евдокия, я на всё готов! – сказал Прохор и густо покраснел.
- Ну, раз на всё готов… - хитро прищурилась Дуся. – Там в сельмаг ковёр вчера привезли. Ты видел?
- Нет, не видел.
- Сходи, глянь. Красивый ковёр, большой – три на четыре. Если купишь мне этот ковёр, то я замуж за тебя пойду, - веселилась Дуся.
- Правда? – расплылся в широкой улыбке Прохор.
- Конечно, правда. Повесим мы с тобой этот ковёр в нашей комнате над кроватью и будем жить-поживать, да другое добро наживать.
- А как же свадьба?
- Ну и свадьбу, конечно, сыграем… Как же мы без свадьбы, Прохор?
- Куплю, Евдокия. Сегодня же ковёр куплю.
- Смотри, Прохор, дорогой больно ковёр-то.
- Сегодня же зарплата. Хватит зарплаты, чтобы ковёр купить?
- Ну-у, твоей хватит, наверное…
- Куплю! – смотрел на Дусю восхищённым взглядом Прохор.
Прохор был застенчив и наивен, как ребёнок. Он не был глупеньким, но сильно отличался от других, за что получил прозвище «Чудак-человек».
- Не верь ты ей, чудак-человек, - кричали бабоньки. – Неужели не видишь, что издевается над тобой Дуська?
Прохор был так счастлив, что никого и слушать не хотел, кроме Дуси.
Прохор был мужиком могучим, обладал огромной физической силой – почти былинный богатырь. При этом он был абсолютно безобидным, безгранично добрым и не умел никому отказывать, казалось, он просто не может произнести слово «нет».
Когда Прохор учился в школе, он был на голову выше всех своих сверстников, при этом ему порой крепко доставалось: его били, над ним смеялись и обзывались. А ответить Прохор был не в состоянии, он попросту не мог кого-то ударить или оскорбить…
Была у Прохора младшая сестра, Люся, на полтора года моложе его. Люсе постоянно приходилось защищать брата от насмешек и рукоприкладства.
Учёба давалась Прохору с трудом, ему больше нравился физический труд, чем умственный. Окончив восемь классов, устроился парнишка на ферму, сначала подпаском, а потом стал пастухом. Работал Прохор на полторы ставки, трудился он старательно, мало кто мог выдержать такую физическую нагрузку.
Зарплата Прохора у многих работников фермы вызывала зависть.
- Зачем тебе столько, Прошка? - не унимались люди. – У тебя ведь ни семьи, ни детей.
- Надо! – улыбался Прохор. – Это сейчас нет, а когда я женюсь, детишек с женой нарожаем. Много! Штук пять, а то и шесть! Не будут ребятишки мои ни в чём нуждаться, сладости будут кушать вдоволь!
Мало кто из односельчан верил, что Чудак-человек когда-нибудь женится, невесты в очередь к нему не стояли.
У Прохора часто одалживали деньги, мужики просили то на папиросы, то на бутылочку сорокоградусной. Деньги он всегда одалживал, зато попросить вернуть стеснялся, собственно, возвращать долги ему никто не спешил.
Когда Прохор выходил на улицу, за ним бежала целая свора собак со всего села. Он гладил каждого Бима и каждую Найду, выносил вдоволь угощений на всех бездомышей.
Но самое трепетное отношение у Прохора было к детям, чем тоже пользовались некоторые хитрые жительницы села, которые просили добряка купить детям различных сладостей. Прохор в тот же миг с удовольствием устремлялся в магазин и покупал всё, что просили. Покупал за свои деньги и приносил с неизменно широкой улыбкой. Его от души благодарили, а про то, чтобы отдать деньги, конечно, никто даже не упоминал. Прохору это и не нужно было! Он был счастлив угостить чумазых ребятишек.