Дэвид Гилмор дал интервью для Los Angeles Times. Выдержки из беседы приведены ниже. Какую песню из вашего сета вам труднее всего петь? «Чёрт, я не знаю. "Coming Back to Life" начинается а капелла, так что её точно сложно петь. "Time" для мне сложно исполнять из-за слишком высоких нот. "A Great Day for Freedom" тоже довольно сложная. Конечно, у нас есть и другие партии — гармонии и так далее. Но я не использую фонограмму». Вы пользуетесь суфлёром? «Да. Я не пользовался им до последнего тура, в 2015 и 2016 годах. Мне это никогда не было нужно. Но как только вы начинаете им пользоваться... Вы видели саундчек? Техник не настроил всё с самого начала песни, и у меня помутилось в голове. В старые добрые времена я исполнял аккорды, все играли что-то, я подходил к микрофону, и всё просто вырывалось наружу. У меня всегда так получалось. В песне "Shine On You Crazy Diamond" есть строчка, которая всегда меня цепляла — я всегда держал эти строчки на бумажке на сцене перед собой. В конце концов Полл
Дэвид Гилмор дал интервью для Los Angeles Times. Выдержки из беседы приведены ниже.
Какую песню из вашего сета вам труднее всего петь?
«Чёрт, я не знаю. "Coming Back to Life" начинается а капелла, так что её точно сложно петь. "Time" для мне сложно исполнять из-за слишком высоких нот. "A Great Day for Freedom" тоже довольно сложная. Конечно, у нас есть и другие партии — гармонии и так далее. Но я не использую фонограмму».
Вы пользуетесь суфлёром?
«Да. Я не пользовался им до последнего тура, в 2015 и 2016 годах. Мне это никогда не было нужно. Но как только вы начинаете им пользоваться... Вы видели саундчек? Техник не настроил всё с самого начала песни, и у меня помутилось в голове. В старые добрые времена я исполнял аккорды, все играли что-то, я подходил к микрофону, и всё просто вырывалось наружу. У меня всегда так получалось. В песне "Shine On You Crazy Diamond" есть строчка, которая всегда меня цепляла — я всегда держал эти строчки на бумажке на сцене перед собой. В конце концов Полли сказала: "Боже, просто используй суфлёр — так ты будешь в безопасности". Думаю, я мог бы обойтись и без него, но для того, чтобы подготовиться, потребуется немало времени».
Ваша дочь Романи появилась на альбоме "Luck and Strange", а сейчас она гастролирует в составе вашей группы. Знаком ли вам термин «ребёнок знаменитости»?
«Я знаю всё о детях знаменитостей, и я понимаю, почему к этому плохо относятся. Но я работал над песней в своей домашней студии — это песня Montgolfier Brothers "Between Two Points" — и для ощущений, заложенных в тексте, я не подхожу. Я большой, сильный, жёсткий человек, а это была очень хрупкая композиция. Полли сказала: "Почему бы тебе не попробовать кого-нибудь другого? Может, пусть её споёт Романи?" И я сказал Романи: "Попробуй". Она ответила: "Папа, мне нужно написать эссе". — "Удели мне полчаса". — "Уф, ладно". Она пришла в студию в моём сарае, записала всё за один раз, и это 90 % вокала, который вы слышите. Это не "ребёнок знаменитости" — всё по-честному».
Каково это — быть сердцеедом в Pink Floyd?
«Я понятия не имею, как на это ответить. Может быть, вам стоит адресовать этот вопрос Роджеру — спросить у него насчёт меня, конечно [смеётся]».
Мне любопытно, потому что у вас явно выраженная привлекательная внешность. И всё же участники Pink Floyd, кажется, никогда не выпячивали свою привлекательность.
«Нет».
Это отличало вас от других групп той эпохи.
«Я бы не сказал, что от всех других групп. Думаю, наша аудитория была в основном мужской, и хотя я не причисляю себя к номенклатуре прога — ненавижу это слово — кто-то в аудитории мог бы об этом задуматься».
Что вас по-прежнему привлекает в игре на гитаре?
«Я хочу, чтобы она рождала новые мелодии. Сама игра, мелодии и всё остальное — они вот здесь [показывает на голову], и ты просто переносишь их на струны. Но я хочу, чтобы инструмент подсказывал мне начало песни. И зачастую небольшое расстройство помогает этому процессу. Я очень плохо играю на фортепиано, но я написал довольно много песен, которые, как мне кажется, неплохо звучат на фортепиано».
То, что вы плохо играете, помогло вам?
«Дело в ограничениях. Когда вы берёте гитару и настраиваете её иначе, вы находите что-то новое. Зона комфорта может быть чересчур уютной».
Как на это влияют современные технологии звукозаписи?
«Это позволяет избавиться от препятствий, которые мешают сделать то, что ты задумал. Но да, это отличается от совместной работы в рамках группы, когда участники группы понимают друг друга телепатически уже 50 лет. Как бы это поделикатнее сказать? То почтение, которое люди испытывают ко мне, означает, что отношения на равных в группе, которая вместе со школы, позволяет участникам кричать друг на друга и даже бить друг друга, а на следующий день вы возвращаетесь, и всё в порядке — вы не можете повторить это. Возможно, именно поэтому появилось то, что мы привыкли называть супергруппами. Трудно заново стать равными».
Вы когда-нибудь замечали, что ваша аудитория слишком трепетно относится к вам?
«Этого я не могу сказать. Но на протяжении всей своей жизни и карьеры я выходил на сцену и уходил в конце концерта с мыслью: "Боже, это было фигово!", а потом приходят люди и говорят: "Боже, это было здорово!" А ты думаешь: "Ну ты и балбес, что бы ты понимал?"»
Заглавный трек нового альбома размышляет об оптимизме послевоенного поколения, которое считало себя вступающим в золотой век. Может быть, мне, как представителю поколения X, просто свойственно так говорить, но мне было неприятно наблюдать, как этот оптимизм превратился у некоторых зрелых людей (бумеров) в некое заблуждение и самодовольство.
«Согласен. Послевоенное время бумеров было прекрасным, и это была невинная эпоха, но тогда было чертовски много неправильного. Если вы посмотрите на политические убеждения, расизм, женоненавистничество, все эти вещи — они все присутствовали. Были люди, которые изо всех сил старались двигаться вперёд — это мне нравится, — но многим из них было наплевать».
В последнее время мы стали свидетелями того, как целый ряд выдающихся бумеров стали реакционерами: ваш коллега по группе Роджер, конечно, а также Эрик Клэптон и Ван Моррисон. Почему вы не стали придерживаться подобных взглядов?
«Я не такой. Меня ужасают разделение и поляризация мира, в котором мы сегодня живём. Это самый опасный момент — хуже, чем операция в бухте Кочинос. Нет золотой середины. Все вышли на улицы и бросают друг в друга кирпичи».
С вашей точки зрения вы придерживаетесь середины.
«Да, это так. Раньше я с удовольствием называл себя левоцентристом, и до сих пор считаю, что остаюсь им. Но спектр левых и правых — нечто очень странное, и в наши дни в этом трудно разобраться. Левые так далеко заходят по спектру, что где-то встречаются с крайне правыми. Я поражаюсь глупости людей, которые разбрасываются опасными словами, не посмотрев их в словаре».
Например?
«Я не собираюсь приводить вам пример прямо сейчас. Извините. Я поп-музыкант, и мне не хочется сейчас пускаться в пространные рассуждения обо всех этих вещах».
Спасибо, что уделили мне время.
«Надеюсь, этот альбом понравится вам больше, чем "The Endless River"».
Я перечитал свою рецензию на тот альбом. Она была немного сопливой.
«Я вам так скажу: когда мы записывали этот альбом, Энди Джексон, наш звукоинженер, сделал нечто под названием "The Big Spliff" — он собрал коллекцию всех этих кусочков джемов [с сессий альбома 1994 года "The Division Bell"], которые были на бутлегах. Многие фэны хотели услышать всё то, что мы сделали за это время, и мы решили дать им это. Моя ошибка, полагаю, заключалась в том, что звукозаписывающая компания заставила нас выпустить всё это как альбом Pink Floyd по высокой цене. Должно было быть ясно, что это такое — он не был задуман как продолжение "The Division Bell". Но никогда не поздно снова попасться в одну из этих ловушек».
Вас не беспокоит, что продажа каталога Pink Floyd может привести к другим случаям, когда музыка будет представлена в том виде, который вам не нравится?
«Нет. Это история — всё в прошлом. Это всё для будущих поколений. Я старый человек. Я провёл последние 40 с лишним лет, пытаясь бороться с силами праздности и жадности, чтобы сделать с нашей музыкой всё, что можно. И теперь я отказался от этой борьбы. Я получил свой аванс — потому что это не новые деньги или что-то в этом роде. Это аванс в счёт того, что я всё равно заработал бы за следующие несколько лет. Но со спорами, ссорами и идиотизмом, которые происходили последние 40 лет между этими четырьмя разрозненными группами людей, их менеджерами — с этим приятно попрощаться. И я не продал издательские права».
Зачем вы их оставили?
«Это совсем другая история. Нужно заключить соглашение о лицензиях на синхронизацию и всё такое прочее. Sony купила пластинки, записи и может делать всё, что хочет. Но если это будет звучать в рекламе, мне на это не плевать. Есть множество вещей, которые вызывают такое же отвращение, как и это».
Другие публикации на похожие темы: