Художественный рассказ автора. Не забудьте прочитать о празднике Ночь Гая Фокса и о Пороховом заговоре статью "Дайте денег «для отличного парня Гая», чтобы мы сожгли его чучело!"
В Пороховом подземелье
Я сидел в тёмном подземелье под зданием парламента, окружённый запахом сырого камня и густым ароматом пороха. Тридцать шесть бочек — это так много, что если бы они взорвались, то разрушили бы всё огромное здание Вестминстерского дворца до основания. Да что там, весь этот квартал официального Лондона взлетел бы на воздух, похоронив под обломками не только проклятого короля Якова и всех лордов, гори они синим пламенем, но и немало ни в чём не повинных лондонцев.
Что же, дерево свободы необходимо время от времени поливать кровью тиранов и патриотов! Видит Бог, наша Англия так запаршивела еретиками-протестантами, что просто нуждается в хорошем кровопускании! Ей просто необходимо дать огонька!
Я нащупал фитиль в руке, чувствуя приятно шершавую ткань, и высек для пробы искру из кресала. Она на миг осветила сырые стены подземелья и капающий влагой мне за воротник потолок. Мои мысли вернулись к началу нашего заговора, к нашим планам и чаяниям, к тому, что привело меня сюда, на самое дно последней надежды.
Роберт Кейтсби, тот самый человек, который стоял за всеми нашими мечтами, вдохновлял нас. Высокий, с проницательным взглядом и длинными тёмными волосами, он был настоящим воплощением нашей ярости. Когда Кейтсби собирал нас всех вместе, он говорил, что мы должны свергнуть Якова, потому что он отвернулся от истинной веры. Король Англии должен был быть защитником католиков, но вместо этого стал проклятым протестантом.
«Гай, — сказал мне однажды Кейтсби, и его лицо было полно решимости, — эта страна у нас в крови. Мы не можем позволить еретикам править ею».
Я кивнул, чувствуя, как в моей груди разгорается огонь. Для меня, как и для всех нас, это было не просто политическое дело, но акт веры, от которого зависело бессмертие нашей души.
Рядом с нами были Томас Уинтер — мужчина среднего роста с жёстким, настойчивым взглядом; Томас Перси — дальний родственник графа Нортумберленда и влиятельный дворянин, который сумел обеспечить нам доступ в парламент; Джон Райт и Фрэнсис Трэшэм — оба скрытные и непреклонные. Каждый из нас знал, на что идёт, и был готов заплатить известную цену.
Огарок свечи, едва освещавший помещение, высвечивал их лица в моём воображении. Имена этих мужчин, их лица и их слова обжигающим холодом вплетались в темноту, как морозные нити январской стужи рисуют на стекле замысловатые вензеля, экслибрисы и монограммы. Мы были готовы на всё. Мы решили, что ни один протестант не должен остаться у власти. Этот порох в бочках, словно само ядро нашей ярости, должен был одним ударом очистить Англию от скверны.
Тишина вокруг становилась тяжёлой, густой, словно ночь замерла вместе со мной в этом подвале. Я сидел и ждал… и в глубине души знал, что должен это сделать.
Арест
Всё произошло в одно мгновение. Тихие шаги, едва различимые в густой тишине подвала, нарушили тёмное спокойствие. Я обернулся — и передо мной уже стояли вооружённые стражники. На мгновение я замер, не веря собственным глазам. Уходить было поздно. Мой замысел стал жертвой предательства.
Меня схватили за руки, и в свете тусклых ламп стражники молча смотрели на меня, словно на дикого зверя, которого нужно усмирить. Позже мне рассказали, что некий лорд Монтигл, Уильям Паркер, узнав о наших планах из анонимного письма, сообщил об этом властям. Письмо он передал Роберту Сесилу, графу Солсбери, который, недолго думая, доложил об этом королю.
— Вот и всё, Фокс? — ухмыльнулся один из стражников. — Тридцать шесть бочек на твоё счастье. Как бы ты хотел умереть?
Я улыбнулся ему, зная, что в его душе скрывается тот же страх, что и во мне. Я — человек, вставший на защиту своей веры, готовый уничтожить парламент и нечестивого предателя-короля ради возмездия Божьего и людского.
Да, и отправить при этом к праотцам сотню-другую, а может быть целую тысячу невинных людей: лакеев, горничных, извозчиков, слуг, фрейлин, пажей, и просто мирных обывателей Лондона, но что поделать, Бог разберёт, кто из них добрый католик, чтобы направить их в райские кущи, а кто проклятый протестант, достойный геенны огненной и вечных мук.
Да и так ли они невиновны, раз терпят тиранию?
Лицом к лицу с королём
Через несколько часов меня привели в покои короля Якова. Просторная роскошная комната, наполненная запахом старинных книг и дорогого масла, казалась мне отвратительной. Я встретился взглядом с королём. В его глазах сверкали гнев и презрение, и я знал, что он видит перед собой не просто преступника, а фанатика, готового уничтожить его самого и его подданных.
— Гай Фокс, — произнёс он, прищурив глаза, — зачем ты это сделал?
— Ваше Величество, ответ прост, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Ни одна болезнь не излечивается без горького лекарства. Наш народ болен протестантским лжеучением, и я лишь пытался вылечить Англию.
— Ты хочешь сказать, что смерть — это твоё средство? — презрительно переспросил он. Я знал, что от моего ответа мало что зависит, но всё же сказал:
— Да, Ваше Величество. Тридцать шесть бочек стали бы лекарством для этой земли.
Король лишь холодно усмехнулся. Он знал, что меня ждёт неминуемая смерть, и, кажется, находил в этом некое удовольствие.
— Назови имена всех заговорщиков, и тебя просто повесят. Иначе ты знаешь, что тебя ждёт.
Я знал. Меня ждут жесточайшие пытки и позорнейшая мучительная казнь для государственных преступников, когда человека вешают, но не до конца, потом полуживого вытаскивают из петли, сажают на кол, вспарывают живот, достают внутренности, а затем четвертуют... Редко кто доживал до конца такой ужасной казни, но некоторые доживали, и их страдания были поистине ужасны.
Но я знал, что муки на земле для доброго католика обернутся райским блаженством, и чем я больше промучаюсь перед кончиной земной, тем больше наслаждения меня ждёт в чертогах небесных. Да и предавать своих товарищей — это грех иуды.
Я ничего не ответил и просто посмотрел в глаза королю. Он всё понял и махнул рукой, чтобы меня увели на муки и казнь.
Допросы в Тауэре
Меня бросили в лондонский Тауэр, где я прошёл через всё — холодные каменные стены, цепи, врезавшиеся в кожу, и бесконечные пытки: Железным сапогом, Деревянной девой, Колыбелью Иуды, пытки холодом, огнём, железом, водой.
Честно говоря, истязания были настолько свирепыми, что на дыбе я просто отдыхал.
День за днём я оставался в плену. Голод и боль были моими единственными спутниками.
Каждый день ко мне приходили стражники и спрашивали о планах Кейтсби, Перси и других. Я молчал, предпочитая страдать, но не предавать своих соратников. Пытки стали частью моей жизни — растяжение на дыбе и удар за ударом, дробление костей и суставов, пока я не оказался в таком состоянии, что не мог даже двигаться. Но я не сказал им ни слова о своих товарищах...
Ангелы пели для меня по ночам успокоительные псалмы, а один раз меня посетила Святая Дева Мария, а что может быть слаще для католика, чем утешение Пречистой?
Суд и приговор
27 января 1606 года. Суд над нами проходил в Вестминстерском зале — в том самом здании, которое мы мечтали уничтожить. Я сидел в окружении своих братьев, которых как и меня жестоко пытали. Слова судей и прокуроров сливались в однообразное гудение. Я знал, что приговор предрешён.
Вся подлость короля Якова состояла в том, что после пыток меня подлечили, успокоили боль истерзанного тела лучшие королевские медики, а две недели перед судом меня усиленно откармливали мясом и овощами, и давали спать хоть круглые сутки. И даже королевский портной снял с меня мерки и пошил приличный камзол вместо того кровавого вонючего рубища, которое было на мне.
За день до суда меня тщательно вымыли, припудрили и одели.
Они хотели, чтобы я предстал перед судом без следов истязаний, и это было подло! Чернь должна была верить в то, как хорошо одетый наглый и упитанный вельможа хотел отправить на тот свет "нашего доброго короля Якова" и взорвать половину Лондона вместе с женщинами и детьми!
Какое коварство! Я ненавидел их за это больше, чем за пытки и предстоящую казнь.
«Гай Фокс и его сообщники обвиняются в государственной измене и подрыве королевской власти!» — прогремел голос судьи. В зале шумел народ, многие кричали, размахивая кулаками. Все знали, что нас ждёт страшная участь — виселица, потрошение, четвертование. Но я оставался спокоен. Даже когда был вынесен приговор, я ни разу не отвёл взгляд.
Я всё время смотрел в лицо своих палачей.
Казнь
Настал день казни. Меня вели к эшафоту, а вокруг собралась толпа, готовая наблюдать за моей смертью. Шум голосов казался мне далёким, словно я уже покинул этот мир. Я не мог подняться на эшафот сам на изувеченных ногах — после мучительных пыток я едва мог двигаться.
Палач взял меня за руку, помогая подняться. Я чувствовал, что его пальцы холодны, как сама смерть. В глазах людей вокруг я видел только злобу и презрение. Кто-то кричал мне, что я заслужил такую участь, но я знал, что моя вера и мои поступки останутся в истории.
Когда петля обхватила мою шею, я глубоко вдохнул. Последние слова, которые я произнёс, были адресованы не им, не этой толпе. Они были адресованы мне самому.
«Я давно решил, как я умру. Я не позволю проклятым протестантам наслаждаться мучениями доброго католика…»
С этими словами я резко шагнул вперёд, рванулся вниз, и в тот миг, когда верёвка натянулась, ломая мне шею, я почувствовал короткий удар — и всё оборвалось, но для меня всё не закончилось.
Мне пели ангелы...