Гордость и достоинство. Пример, как надо встречать смерть. Рассказ автора.
16 октября 1793 года состоялась казнь Марии-Антуанетты, «вдовы Капет», королевы Франции, супруги Людовика XVI и матери Людовика XVII. И если к жизни и царствованию королевы можно предъявлять какие-то претензии, то обстоятельство, с каким глубочайшим достоинством она встретила смерть, — не вызывает ничего, кроме восхищения.
Меня зовут Жюль, и мне десять лет. Я живу на грязной улице Парижа, среди бедняков и ремесленников. Мы — народ, санкюлоты, без шелковых штанов, но с горячими сердцами. Сегодня особенный день. Наша «кровопийца», та, что жила в роскоши за наш счёт, Мария-Антуанетта, идёт на гильотину. Я слышал от отца и брата, что она жила во дворце, ела пирожные, когда у нас не было даже чёрствого хлеба.
В толпе вокруг меня царит возбуждение. Люди смеются, делятся новостями, словно пришли на ярмарку. Рядом был мой друг Пьер, сын булочника. Он был переполнен яростью: «Сегодня наш народ свершит правосудие! Кровопийца умрёт!» Его глаза горели от гнева и возбуждения, как и у всех вокруг.
«Так и должно быть, — согласился старик месье Лефевр, бакалейщик из нашего квартала, — Она жила в золоте, а мы умирали от голода. Пусть платит сполна!»
Мы проталкивались ближе к эшафоту, чтобы увидеть всё своими глазами. Пьер, высокий для своих лет, протискивался вперёд и кричал: «Жак Шарль Сансон, лучший палач Франции, готов! Гильотина ждет кровавую вдову!» Я смотрел на гильотину, это странное страшное сооружение, и в груди щекотало от волнения. Сможет ли она спасти себя каким-то чудом? Нет! От ножа гильотины ещё не уходил никто!
Наконец, показалась повозка. Толпа загудела как один огромный многоголовый зверь. Телега ехала медленно, как будто сама земля отказывалась везти королеву к порогу смерти. Она сидела рядом с кучером с прямой как палка спиной, с остриженными волосами и руками, связанными тугим узлом назад. Бывшая королева была одета в простое белое платье. Вокруг неё ехала охрана, держа мушкеты наготове, но никто не обращал внимания на солдат. Все глаза были прикованы к ней.
«Взгляни на неё! — прокричал один из мужчин в толпе. — Вот вам и королева Франции! Скоро увидишь своего мужа и сынка!» Народ смеялся, но в этих словах проскальзывала и жалость. Маленький принц, Людовик XVII, был заточён в тюрьме. О нём все почти забыли, но мать его не забыла.
Когда королева проезжала мимо нас, я закричал вместе со всеми: «Кровопийца! Вдова Капет!». Я чувствовал себя частью чего-то великого, мы все были едины в ненависти к ней. Но когда её повозка приблизилась, я увидел её лицо. Она сидела с высоко поднятой головой, несмотря на грязь и насмешки. Даже её связанные назад руки, а грубые верёвки не могли не причинять ей боль на рытвинах дороги, не могли сломить её достоинство. Она не просила пощады. Я ожидал увидеть страх или слёзы, но она выглядела спокойной, как будто приняла свою судьбу.
Рядом месье Лефевр зашипел: «Проклятая гордость!» Но я вдруг почувствовал что-то странное. Это не выглядело справедливостью. Была ли она действительно такой злой, как все говорили? Почему она не умоляла нас о прощении?
Пьер бросил в повозку ком грязи, но промахнулся. «Она заслуживает только хуже!» — закричал он. Однако его голос уже не звучал так уверенно, как раньше.
Когда повозка остановилась у подножия эшафота с гильотиной, размещённого на площади Революции, люди снова закричали, но уже не с той силой. Толпа, как и я, начинала чувствовать какие-то другие чувства. Не только ненависть. Гнев уступал место любопытству и даже жалости. Я вспомнил, как рассказывали, что её маленькая собачка, Фуфет, осталась в тюрьме Консьержери, где плакала, как ребёнок, и металась по камере, оставшись без хозяйки. Сердце кольнуло от острой жалости к одинокой собаке....
Королеву вывели из повозки, и она едва могла держаться на ногах. Руки всё ещё были связаны, и каждый шаг давался ей с трудом. Палач, Жак Шарль Сансон, подошёл и с тихим почтением помог ей подняться на эшафот. Люди вокруг затаили дыхание. Даже месье Лефевр замолчал.
Вдруг кто-то в толпе сказал: «Она не заслуживает такой смерти. Это политика, а не справедливость». Я обернулся и увидел незнакомца в сером плаще. Его лицо выражало тревогу, и я задумался, не монархист ли он. В другое время я бы закричал, чтобы заговорщика схватили, но не на этот раз.
Мария-Антуанетта наступила на ногу палачу и извинилась: «Простите, месье, я не нарочно». Этот момент, эта тихая извиняющаяся фраза, внезапно потрясла меня. Даже палач проявлял к ней уважение.
Толпа, что недавно смеялась, теперь молчала. Я посмотрел на лица вокруг — на Пьера, на месье Лефевра, на женщин, стоящих с опущенными глазами. Все замерли, осознавая, что перед ними была не только королева, но и человек, который принимал свою судьбу с достоинством.
Когда лезвие гильотины взлетело ввысь, я почувствовал, как моё сердце сжалось. Королева не издала ни звука. Толпа тоже замерла, как будто все они вдруг поняли, что они были не просто зрителями, а свидетелями чего-то большего.