В дверях стояла Акимовна.
– Чаво тобе? – спросил Михеич недружелюбно.
– Михеич, что делать-то? – спросила она, чуть не плача и протянула ему бумагу.
– Чавой-та? – Михеич взял бумагу. – Ды ты проходи. Чаво в дверях стоять? Очки надоть найти, не вижу ничаво без них.
Он пошел в другую комнату, а Авдотья уставилась на Веронику. Она буравила ее взглядом.
– Вы так на меня смотрите, Авдотья Акимовна. Не узнаете что ли? Вероника я. Жили недавно у Михеича две недели с подругой.
– Ларисой?
– Ну да, с Ларисой.
– Ой, девонька моя… – запричитала Авдотья. – Нешто придется оставить дома свои? Никто из нас ведь не хочет этого. Вон и Матрена слегла в больничку только поэтому. Сильно она переживает. У дочки-то хата малехонькая. Куда она их к себе-то?
– А разве взамен не дадут вам жилье в городе? – удивилась Верогника.
– Да что ты, милая? Кому мы старики нужны? Поговаривают, что ничего на не дадут. А если и дадут, то вон барак пустой на другом конце города едва дышит, вот-вот развалится.
Вероника вдруг улыбнулась от посетившей ее мысли.
– Авдотья Акимовна, а вот вы моги бы журналистам это рассказать? Ну, то, что знаете про барак, про слухи, – спросила она.
Акимовна посмотрела на нее недоверчиво.
– А мне потом они голову оторвут, – сказала она и приложила уголок своего платка к губам.
– Вот ведь как они вас запугали… Но если вы будете все бояться, то действительно ничего не добьетесь и останетесь на улице. Надо решиться, Авдотья Акимовна. Вы же не одна. Вас вон целая улица.
Пока Вероника убеждала Авдотью, к ним вернулся Михеич.
– От ведь память, а… Токмо были, и опять нету.
– Кто был-то? – спросила Акимовна, испугавшись.
– Да очки, язви их, – с досадой махнул рукой Михеич.
– Клим Михеич, они ж у вас на голове, – сказала Вероника, а Авдотья прыснула в платок.
– И правда твоя, дочка. Память стала подводить, – сказал Михеич. Она водрузил очки н а газа и поднес бумагу поближе. – И что жа получается, Авдотья? Ты подписала энто? На-ка вот полюбуйся, – он протянул бумагу Веронике.
Вероника внимательно прочла и решительно сказала:
– Это то, что на нужно. Тут куча ошибок и самая главная – это то, что подписан приговор самим же, кто это писал. Они подтверждают, что забирают дом под снос, а вам предоставляют временное жилье без указания конкретных дат и конкретных условий.
– А я что говорю? – оживилась Авдотья.
– Похоже, на счет барака вы правы, – посмотрела на нее Вероника.
Она нервно облизала губы, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри у неё всё бурлило. Она мельком взглянула на старенькие обои на кухне, на выцветший узор, который будто бы знал историю всего дома и всех, кто когда-то здесь жил
– Михеич, – тихо начала она, – а если они действительно доберутся до тебя? Ведь этим людям всё равно, сколько ты здесь прожил. Они считают, что раз документы есть – значит, и правы.
Старик слегка поморщился, потёр руками лицо и шумно вздохнул.
– Знаешь, Верунь, стар я уже, шоб бояться. Но и не уходить – это как цепляться за последнее, что у меня осталось. Дом – он ведь как человек. Дышит, живёт, а потом всё, и его нет… – он тяжело замолчал, словно решая что-то для себя.
Вероника замерла, чувствуя, как от этих слов стало еще более тоскливо и тревожно. Она не знала, как его уговорить, но понимала: молчать нельзя.
– Михеич, давай так, – она заговорила уже более решительно. – Я у тебя не отниму твою решимость. Но помочь тебе могу. Как ты смотришь на то, чтобы я рассказала всем, что происходит? У меня есть знакомые, у них есть каналы, можно всё опубликовать…
Михеич опустил голову, подперев её кулаками, и вдруг медленно кивнул.
– Делай, как хошь, как считашь нужным. Только шоб не попусту было, Верунь. Больно уж мне… – он кашлянул, не закончив фразу, и махнул рукой. – А ну тебя, сколько мне, старому, лясы точить.
Она чуть приподнялась и мягко коснулась его руки, стараясь сдержать слёзы, которые неожиданно наворачивались.
– Михеич, не переживай. Я не подведу. – Она стиснула его руку, словно передавая всю решимость и тепло, которые могла собрать.
Авдотья снова приложила уголок платка к глазам.
– Ну коли надо, Вер, так давай уже… Я расскажу… все расскажу. Надо по домам пройтись, Михеич. Люди поддержат, я в этом уверена.
Когда Вероника вышла из дома, дождь уже стих, но асфальт еще был мокрым. Она набрала номер Ларисы.
– Лар, слушай, мне нужна твоя помощь. У тебя же есть знакомые журналисты, правильно?
На том конце провода воцарилась тишина, и Вероника уже начала думать, что Лариса просто заснула. Но тут подруга наконец отозвалась, её голос прозвучал взволнованно и немного охрипло.
– Есть пара знакомых. Один – не самый приятный тип, но в таких делах с ним стоит быть в контакте. Как скажешь, Вероника, так и сделаем. А что там у Михеича, прям настолько плохо?
Вероника молча кивнула, понимая, что Лариса её не видит, но слова никак не хотели складываться. В голову пришёл образ Михеича – одинокого, дрожащего старика, который держался из последних сил, не желая покидать родной дом. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом.
– Лар, он не сдастся, – сказала Вероника, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Но и остаться там одним с супругой… понимаешь, я просто не могу сидеть сложа руки и смотреть, как его пытаются вышвырнуть. Матрена в больнице, но вроде бы выкарабкалась. Все обошлось без операции. Михеич сказал, что держится и даже его подбадривает, улыбается уже. Хоть за нее радостно.
– Да уж, хоть так, – согласилась Лариса. – А тебя здесь потеряли и попало мне. Почему, мол, не доглядела. Раз так, говорят, то и т тебя выпишем. Лечитесь дома и приглядывайте друг за дружкой. Так что спасибо тебе, скоро буду дома, благодаря тебе. А то и правда так устала от этой палаты. Но ладно, что-то я отвлеклась. Давай к делу.
Лариса на том конце что-то быстро набирала, слышался щелчок клавиатуры.
– Значит, так. Давай, я сейчас напишу своему знакомому. Его зовут Гена. Мутный, конечно, тип, но если мы подадим это как историю о том, как «одинокого пенсионера хотят лишить последнего», он точно клюнет. Особенно если там можно раздуть насчёт несправедливости.
– Да, всё верно. – Вероника снова вздохнула, понимая, что эта затея – последняя надежда для Михеича и для всех жителей деревни.
Прошло минут десять, и вот уже Лариса сбросила в мессенджер контакты Гены, добавив короткое: «Позвони ему прямо сейчас, а то заснёт – фиг его разбудишь. У него дневной сон обязателен. Нервы восстанавливает, как он сам это объясняет». Вероника быстро набрала номер, не успев обдумать, что скажет.
– Алло? – ответил ленивый, слегка хриплый голос, сразу же настороживший Веронику.
– Геннадий? Здравствуйте, меня зовут Вероника, мне вас Лариса посоветовала… Я про историю старика, которого пытаются выселить из его же дома.
Гена, видимо, был человеком, которого сразу так просто не проймёшь. Он молчал и молчал, так что Вероника заёрзала и уже почти собралась объясниться. Но тут он отозвался, и в его голосе послышался интерес:
– Верунчик, это… значит, ты? Хорошо. Давай без подводок, что ты хочешь? Думаешь, мне это интересно? История как история. Полно у нас таких.
– Гена, пожалуйста. Я вас очень прошу. Этот старик – он мне как отец. Он всю жизнь прожил в этом доме, там каждая стена его знает, каждый уголок хранит что-то, что ему дорого. И вот его сейчас, на старости лет, просто выгоняют, как ненужного. Ему ведь и пойти некуда… И он там не один. Всех, кто там живет, выселяют. И ради чего?
– И ради чего? – повторил он вопрос.
– Да ради того, чтобы набивать свои карманы деньгами.
– Не понял…
– Центр развлекательный там хочет построить какой-то толстосум. И наверняка, власти об этом не в курсе. а если в курсе, то значит, в деле. Понимаете меня?
Она замолчала, стараясь успокоиться, хотя внутри всё кипело от обиды за Михеича и всех его земляков.
– Ну, – Гена явно потянул паузу, – ты меня почти убедила. История, конечно, не новая, но… если добавить парочку пикантных деталей и правильно подать, то может получиться что-то стоящее.
– Вы хотите, чтобы мы приукрасили? – Вероника от неожиданности едва не рассмеялась.
– Да ладно, расслабься, Вероника. Ты рассказала мне основное. Я могу обыграть. Вот что сделаем: завтра с утра приеду, поговорю с твоим стариком. Заодно посмотрю дом, опишу, так сказать, всё в красках. Хорошо? Но предупреждаю сразу: репортаж будет жесткий, без сантиментов. Твой Михеич сможет выдержать?
– Он крепче, чем вы думаете, – отрезала Вероника, чувствуя, как возвращается решимость.
Она поблагодарила Гену и сбросила звонок, наконец-то облегченно вздохнув. На душе стало чуть легче – будто появилась настоящая надежда. Вероника понимала, что впереди было еще много сложного, но теперь она знала: она сделает всё, чтобы защитить Михеича.
На следующий день, едва рассвело, она уже была готова к встрече. Вскоре к дому подъехала видавшая виды «Нива», и из неё выбрался Гена – невысокий, но ловкий, с острыми, цепкими глазами, которые тут же заметили всё вокруг. Он вытащил из багажника камеру и со значительным видом подошёл к Веронике.
– Вероника?
Вероника кивнула.
– Ну, что, пошли смотреть на твой чудо-дом и его старожила, – сказал он, подмигнув ей и настраивая камеру. – Давай-ка покажи мне, где живёт твой герой.
Они вошли в дом, где Михеич уже ждал, сидя на старом диване и угрюмо рассматривая Гену.
– Ну, здравствуй, хозяин, – начал тот, присаживаясь напротив. – Ты, говорят, не хочешь уходить? Понимаешь ли, как говорится, дом – это тебе не игрушка.
Михеич медленно посмотрел на Гену и, не торопясь, ответил:
– Дом – энто не игрушка, твоя правда. А правда – дело непростое. Сюда бы не пущать, кого ни попадя.
Гена хмыкнул, но Михеич продолжил, твёрдо глядя ему в глаза:
– Только одно скажу те, парень, – вздрогнув, произнес Михеич. – Этот дом – моя жизнь, и я отсюда не уйду.
Гена повел бровью и хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то, что Вероника почти приняла за уважение. Возможно, она всё же угадала, обратившись к нему — под оболочкой циничного журналиста ещё оставался человек, который мог понять и принять чужую боль.
– Хорошо, – Гена подался вперёд, внимательно разглядывая Михеича. – Расскажи мне, как ты здесь оказался, что тебе этот дом значит. Говори честно, и я честно напишу.
Михеич помолчал, словно обдумывая слова. За окнами снова начинался дождь, и под мерный стук капель Михеич начал рассказ.
– Дом-то этот… – начал Михеич, покашливая и проводя рукой по лбу. – Отец ещё строил, знаешь ли. Я тогда, мальчишка, бегал вокруг, да вечно под ногами путался. Доски таскал, глину мешал, ну как мешал – скорее разливал, чем помогал. А он на меня ворчит, а сам, вижу, доволен. Смотрю на него и думаю: «Вот вырасту, как батя, и тоже такой дом себе построю».
Гена кивнул, прислушиваясь, и по взгляду было видно, что цепляет его, затягивает история.
– Мать, помню, вечером всегда лампу зажигала, керосиновую. Свет-то не особо, а всё равно уютно так было. Я сижу рядом, слушаю, она мне читат што-то. И мне – хорошо. А отец... – Михеич усмехнулся, – на нас глядит, молчит, но знаю, что ему приятно.
Гена чуть улыбнулся, а Михеич продолжил, уже будто сам для себя вспоминая:
– А как война-то началась, отца на фронт забрали. Долгих три года ждал, сам едва с голоду не помер, всё думал: «Ну, вернётся он, точно вернётся». И вернулся ведь! А как я с армии-то пришёл, так сюда, в дом этот и вернулся – куда ишо? Тут ведь и стены родные, и земля.
Он замолчал на секунду, а потом, как будто не сдержавшись, добавил:
– Жинку сюда же привёл. Матрену мою. В больнице она нонче. Прихватило сердечко и увезли. Да… Тут и жизнь прожили, стало быть. Двух детей подняли. А теперь вот хотят выгнать. Скажи мне, зачем им мой дом, зачем мои стены?
Вероника слушала, затаив дыхание, хотя слышала эти истории уже не раз. Она смотрела, как рассказы Михеича проникали в душу Гены, разрушая его привычные барьеры. С каждым словом Геннадий всё больше погружался в эту историю, и лицо его менялось: резкий взгляд становился мягче, циничная усмешка исчезла.
– Понимашь таперь? – тихо сказал Михеич, когда закончил. – Этот дом – это всё, что у меня есть. Была бы молодость, может, и ушёл бы… а так…
Гена кивнул, медленно переваривая услышанное. Он встал, обошёл комнату, щёлкая камерой, делая снимки старых фотографий на стене, пожелтевших обоев, старой плиты на кухне. Потом повернулся к Веронике.
– Ладно, – сказал он серьёзно, – я сделаю всё, что смогу. Но знай, история будет шумная. Ещё неизвестно, как все обернётся – и для него, и для вас. Да и для меня тоже.
Вероника едва заметно кивнула, понимая, что это их последний шанс.
Гена собрал свои рабочие принадлежности. А за окном вдруг выглянуло солнышко, дождь резко прекратился. Словно сама природа радовалась предстоящему. Вероника верила в то, что справедливость восторжествует.
Гена удалился так же молча, как и приехал, оставив после себя лишь горьковатый привкус тревоги.