Вот, склонились мы над ягодой, работаем. В мерную чашечку ягоду берем, а потом в лукошко пересыпаем. Саша с Клашей – молодцы, помогают усердно. Складывают в наши мерочки по ягодке. А мы их нахваливаем – какие помощники в доме растут. Но детки малые, что поделать, приморились в тенечке, да и задремали. А мы ползем, да ползем с Сережей, на них смотрим редко.
И тут, краем глаза я вижу: что такое? Что-то большое возле наших деток стоит. Посмотрела еще раз: Господи, ты, Боже мой! Волк! Облезлый, тощий, зубами клацает, Сашку с Клашкой обнюхивает. Есть такие особи: по старости и слабости их из стаи выгоняют. Вот они и рыщут в поисках легкой добычи. Лося им не взять. За зайцем не угнаться. В поселке задавят глупого щенка или кошку, скажем, тем и живы. И вот набрел тот волк-одиночка на лакомый кус, малышей неразумных. Хоть и старый он, и слабый, а уж разорвать ребенка сможет.
Мы с Сережей помертвели. Закричать? А вдруг тот от испуга бросится на малышей? Вцепится в шею, искалечит, изувечит, не помилует. Оцепенели мы, побелели. А Сергей мне шепчет – беги в часовню, прячься. Сам к палке потянулся, на штурм решил идти.
- Нет, братик, вместе пойдем. Надо нам вместе от ребят волка отвлечь!
Шаг сделали, другой. Волк на нас желтыми глазищами нацелился, оскалился, шерсть у него дыбом встала, лязгает клыками – добычу свою легкую отдавать не желает. А у меня одно в голове: только бы дети не проснулись, только бы дети не проснулись!
И тут, откуда ни возьмись, вылетает крупная черная лайка, прямо нам наперерез. Лает, шумит, грозно на волка поглядывает, прямо грудью на него наступает. Саша и Клаша проснулись, испугались, заревели в голос. Волк от неожиданности назад отпрыгнул. Тут и решилась его судьба: Малышка на него пошла, пошла, пошла. Сцепилась с ним, кубарем покатилась с горки, прямо по ягодной поляне. Не понять, что это – кровь, или сок?
Мы с Сережей детишек схватили в охапку, в тачку бросились и понеслись домой быстрее хорошей конной двуколки, только тележка, знай, дребезжит.
Прибегаем в село, кричим, орем. За лайку ту переживаем. В голос! Мужчины ружья похватали – и в лес.
Вернулись когда, притащили мертвого, с перегрызенной глоткой, волка.
- Детки, - спрашивают нас, - а вы ничего не перепутали? Может, это какая другая собака была?
- Нет, - говорим, - не перепутали, - Малышка это! У нее на пяточке розовое пятнышко. Она пока бежала, мы заметили!
- Странно, - не понимают мужики, - Малышка мертвая на могиле хозяина лежит. Да уж она и червями кое-где занялась. Жара такая… Мы ее с могилы убрали, да зарыли потихоньку. Что-то не то вы говорите, ребятки.
Не поверили нам тогда. А может, и поверили, кто его знает. Время такое было. Век науки и космоса. Может, и поверили, только признаваться не захотели. Говорили, что другая та собака, много их бегает, а черно-белая масть – обычная, чаще всего попадается.
Может быть, и так. И пятнышко розовое на подушечке мне привидилось…
***
Годы шли, шли. Матушка нас всех подняла, всех вырастила хорошими людьми. Все разъехались. Ваня ушел во флот, да и остался там, на Дальнем Востоке. Сережа уехал в Белоруссию. Там нашел свою судьбу. А Клавдия и Александр были такими головастыми, такими умными, что после школы поступили в университет, выучились и стали в Ленинграде большими учеными. Ну а я особыми талантами не обладала. При маме была. Одинокая она совсем. Столько детей, а никого не дождаться – редко приезжают в гости дети. Раз в год, а то и реже.
Замуж никто меня не взял. Детишек Бог мне не дал. Со временем поступила я на завод в этот город, получила квартиру и перевезла с собой маму. Все хорошо. И уход и внимание. А мамушке моей плохо. Тянет ее в деревню, в родные места.
- Что угодно делай, дочь, но, Ради Христа, на местном кладбище, в цементе в этом, в грязи, меня не хорони! Прошу тебя!
Когда время пришло, я исполнила ее просьбу. И теперь лежит моя мама там, среди друзей и односельчан, но совсем одна. Все мои братья и сестры покинули этот свет, и все упокоились вдали от Родины. Конечно, родственников понять можно – зачем им тащиться в такую даль, чтобы похоронить здесь. Все ведь в деньги упирается… Я их не сужу. Нет, я их не сужу. Езжу в деревню одна. Присяду возле мамы, поговорю с ней, свечку в часовеньке поставлю. Поплачу. И такая тоска меня брала, такая тяжесть на душе.
Один раз не выдержала: взмолилась Богу.
- Господи! Забери меня к себе. Нет сил больше! Ни мужа у меня, ни детей. Голову негде прислонить. Не хочу я так больше! Не могу!
А вокруг – тишина. Только листочки на деревьях перешептываются, да колокол легонечко позванивает, будто бормочет что-то спросонок. Его, этот колокол, в девяностые украли. Унесли. Так мужичок один баллон из под газа приспособил. Уж не знаю, как он эту штуку проделал, очистил от краски, баллон распилил, язык продел. Звенел тот баллон не хуже старого колокольчика. А через некоторое время и старый вернули. Аккуратненько рядышком с часовней положили, будто так он и лежал… Совесть людей заела.
Ну… О чем я?
Вот, значит, поплакала я, да и отправилась в обратную дорогу, через Святую сосну, в деревню, к автобусной остановке. Забралась в автобус, сижу, в окошко смотрю. Думаю, что приеду сейчас в свою квартиру, а там – никого. Ложись, да помирай. Никому не нужна.
Едем. Я одна в автобусе. Водитель хмурый такой, на дорогу все ругается. Мол, не дорога, а сплошной ухаб. Я помалкиваю, на деревья поглядываю, на птичек. И тут вижу – на обочине что-то черненькое валяется. Никак – собака? Сбили?
А водитель, не смотрите, что сердитый, но автобус свой вдруг остановил. К обочине подходит…
- Милый, - кричу в окошко, - открой двери!
Он открыл. Я – прыг, как молодая, на дорогу. Подхожу. Так и есть: лежит вот, мо голубонька, вся в крови, но дышит. Сама черненька, а грудка – белая. Смотрит на меня так тоскливо, мол, все мне? Жалко ее до слез. Вот ведь люди какие нынче… Сбили и бросили.
И вдруг – вижу. На лапке на ее пятнышко розовое! Ух, как меня захолонуло всю. До костей дрожь пробрала. Я водителю:
- Сынок, родненький, помоги мне ее в автобус втащить. Заберу!
Водитель мне:
- Бабушка, да ты что? У ней, наверное, позвоночник сломан? Вон, смотри, даже двигаться не может уже!
А я на своем стою. Упрашиваю. Скинула с себя курточку свою (у меня была такая хорошенькая курточка). И мы вместе с тем парнем собачку на куртку уложили, в автобус втащили и покатили в город, прямо к ветеринару. Ой, дай Бог здоровья, водителю тому: он и осмотр оплатил, и лекарства, какие надо, купил. И еще сколько раз в ветпункт наведывался, чтобы справиться о здоровье Малышки. Да, я ее Малышкой назвала, в честь той, которая из детства.
Поправилась моя Малышка и теперь со мной живет. И нигде мы с ней не разлучаемся. Всегда вместе. И такая она разумница, и такая ласковая, такая понимающая. Я ей чего-то говорю, а она, видишь, понимает и всячески мне сочуствует. Вот уж седьмой год живем и хлеб жуем. Я и умирать не смею – с кем тогда Малышка останется? Да и не хочу умирать: сдружилась я с Витей, тем водителем. А он – один-одинешенек, на белом свете мается. Всю семью его убило бомбой ТАМ. Вот, эвакуировали в Россию. Работу нашел. Работал. А сам уж готовился в петлю залезть: трое детишек, мал мала меньше, жена, родители. А тут – мы с Малышкой – здрасте-пожалуйте.
Заботимся теперь друг о друге. Он, знаете ли, к нам и переехал. А что? И нам с Малышей хорошо, и ему повеселей. Вот, сватаем к Вите разных девушек хороших. Вдруг, оттает, в жены возьмет какую. Детки пойдут. Он у нас замечательный, рукастый, добрый, симпатичный. А у вас, девушка, муж есть?
- Есть, Елена Ивановна, - улыбнулась я.
Та вздохнула.
- Но зато у меня есть незамужняя подружка. Мается всю жизнь – погулять, да пожить за ее счет охотников много, а жениться не хотят. Она, кстати, очень собак любит. Она всех любит, потому что добрая и отзывчивая. А над такими сейчас смеются.
Елена Ивановна просияла.
- Так это хорошо! Так это здорово! Давайте организуем им встречу!
Ну… Что поделать. Пришлось организовывать им встречу. Как откажешь такой милой женщине с ее таинственной Малышкой? Лишь бы все счастливы были.
Автор: Анна Лебедева