Не знаю, как будут обстоять дела с дзеном, можно ли тут произносить подобные слова. Ведь, навпример, во многих социалных сетях упоминание слова "самоубийца" грозит попаданием в бан. Надеюсь, что на дзене не дойдёт до такого маразма, ибо я отодвинула несколько других заметок-отзывов ради этой.
Название меня вообще не смутило, не всегда я в принципе смотрю на название. Мне важны: актёры, история и синопсис. Остальное — детали, которые не влияют на выбор культурной программы. После прекрасного «Конька-Горбунка» я решила, что вновь вернусть в МХТ. Выбор спектакля был следующим: хочу, чтобы был Алексей Варущенко. Тогда мне он очень понравился в роли Ивана, поэтому по его участию я и выбирала постановку. «Самоубийца» с плашкой премьера показалась мне сносным вариантом, так как была в удобные для меня даты. Спектакль длинный и в первом действии (где-то на одной пятой) я чуть не заснула, но потом как-то даже втянулась и во втором действии от какого-то сюрреалистичного настроя пьесы даже начала получать удовольствие. Похожее чувство было на спектакле «Турандот» от театра Мастерская. Давайте пробегусь по основным плюсам и минусам спектакля для меня.
Итак, сама история пьесы и постановки не может не заинтересовать. Николай Эрдман пишет свою пьесу во второй половине 1920-х годов. Пьесу запрещают. Станиславский решает писать вождю и получает согласие. Кстати, именно с написания письма Сталину и начинается спектакль. На экране выводится текст печатной машинкой, а потом уже открываются декорации. Пьеса, которую одобрил сам вождь, уже интригует. Однако первые мгновения были очень некомфортными для меня. Сон Подсекальникова (Иван Волков) выглядит фильмом ужасов, пока герой в деревянных скошеных декорациях спит на тумбе, похожей чем-то на гроб (хотя гроб дальше будет в сценах). Вообще декорации — интересная вещь в данной постановке. Много лестниц, много скрытых пространств, много дерева, скошеность и постоянные лестницы. Хотелось бы рассмотреть ещё ближе все механизмы. Во втором же действии больше пространства закулисья. Обожаю сцены театров, когда показывают их настоящими: чёрные стены, механизмы поднятия и опускания декораций и совершенно огромные пространства, простирающиеся далеко-далеко в разные стороны. А ещё в спектакле бьют посуду и выламывают стены, люблю такое.
Сюжет прост на самом деле: человек разжалован, живёт на жалование жены с тёщей, жалкое существование. Хочет застрелиться, так как не видит смысла жить. Вдруг к нему начинают приходить люди и говорят: "А давайте вы застрелитесь не просто так, а за идею". Человек становится нужным, видит себя всемогущим, но страх смерти пересиливает его. Он не может себя убить и приходит к выводу, что жить-то хочется. Он согласен на жалкую жизнь.
Разве мы делаем что-нибудь против революции? С первого дня революции мы ничего не делаем. Мы только ходим друг к другу в гости и говорим, что нам трудно жить. Потому что нам легче жить, если мы говорим, что нам трудно жить. Ради бога, не отнимайте у нас последнего средства к существованию, разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот так, шепотом: "Нам трудно жить". Товарищи, я прошу вас от имени миллиона людей: дайте нам право на шепот. Вы за стройкою даже его не услышите. Уверяю вас. Мы всю жизнь свою шепотом проживем.
Или вот ещё немного о трусости главного героя:
Нужно сразу, не думая, прямо в сердце -- и моментальная смерть. (Приставляет револьвер к груди.) Моментальная смерть. Или нет. Лучше в рот. В рот моментальнее. (Вставляет дуло револьвера в рот. Вынимает .) Буду считать до трех. (Снова в рот.) Ас... ва... (Вынимает.) Или нет. Буду лучше считать до тысячи. (Опять в рот.) Ас... ва... ы... че-ы-и... а... э... э... ээ... э-э... э-э... о-и-и-а... (Вынимает.) Нет, уж если считать, то придется в сердце. (Приставляет револьвер к груди.) Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять... Это трусость — до тысячи... нужно сразу... решительно... До ста — и кончено. Нет... скорей до пятнадцати. Да... сейчас. (Снова приставляет револьвер к груди.) Раз, два, три, четыре, пять, семь, восемь, девять, десять... одиннадцать... двенадцать... тринадцать... четырнадцать... Или, может быть, лучше совсем не считать, но зато в рот. (Дуло в рот. Вынимает.) В рот... а пуля куда же?.. Сюда вот... в голову. Жалко голову. Ведь лицо в голове, дорогие товарищи. Лучше в сердце. Только надо нащупать. Получше наметиться, где колотится. Вот. Здесь колотится. Ой! Какое большое сердце, где ни тронешь — везде колотится. Ой! Как колотится. Разорвется. Сейчас разорвется. Боже мой! Если я умру от разрыва сердца, я не успею тогда застрелиться. Мне нельзя умирать, мне нельзя умирать. Надо жить,
жить, жить, жить... для того, чтобы застрелиться. Не успеть. Не успеть. Ой, задохнусь. Минутку, еще минутку. Бей же, сволочь, да бей же куда ни попадя. (Револьвер выскальзывает из рук. Падает.) Опоздал... умираю. Да что ж это, господи...
Маша, Машенька! Серафима Ильинична! Что они говорят? Как же можно... Простите. За что же? Помилуйте! В чем же я виноват? Все, что вы на меня и на них потратили, я верну, все верну, до последней копейки верну, вот увидите. Я комод свой продам, если нужно, товарищи, от еды откажусь. Я Марию заставлю на вас работать, тещу в шахты пошлю. Ну, хотите, я буду для вас христарадничать, только дайте мне жить.
Весьма жалкие слова, которые вызывают только усмешку.
А ещё много тем достаточно щекотливых . Персонажи выдают фразы на грани.
Александр Петрович: Про загробную жизнь вы у батюшки спрашивайте. Это их специальность.
Отец Елпидий: Как прикажете отвечать: по религии или по совести?
Семен Семенович: А какая же разница?
Отец Елпидий: Ко-лос-саль-на-я. Или можно еще по науке сказать.
Семен Семенович: Мне по-верному, батюшка.
Отец Елпидий: По религии — есть. По науке — нету. А по совести —
никому не известно.
Или вот ещё:
Мария Лукьяновна: Как ты, мамочка, думаешь — он на место устроится или нет?
Серафима Ильинична: А то как же? Теперь непременно устроится.
Мария Лукьяновна: Скажут — нету работы, и кончен бал.
Серафима Ильинична: Разве может в России не быть работы, да у нас ее хватит хоть на все человечество, только знай поворачивайся.
Мария Лукьяновна: По какой же причине не все работают?
Серафима Ильинична: По причине протекции.
Мария Лукьяновна: Почему ж это так?
Серафима Ильинична: Потому что в России так много работы, что для каждого места не хватает протекции. Скажем, место имеется, а протекции нет, вот оно и пустует от этого, Машенька. А уж если у Сенечки есть протекция, то работа отыщется — будь покойна.
Мысли подобные скрыты за слоем смеха и другой обёрткой. Если в пьесе её легко отбросить, текст всё же воспринимать быстро проще, то на спектакле мишура вся периодически мешает. Нет, конечно здорово обыграны многие моемнты: гиперболизация многих ситуаций в игре актёров, подача "шуток" некоторых, записи видео и проходы по залу. Касательно записей поясню: когда выносят гроб, то это делают через зал, а на экране показывают а-ля прямой эфир из фойе театра, где происходит что-то странное. То звук отваливается, то картинка сбоит, то камера падает, а жена Семён Семновича, Мария Лукьяновна (Юлия Чебакова) всё кричит: "Он живой!", а её мать Серафима Ильинична (Янина Колесниченко) как в фильмах ужасов со своими растрёпаными чёрными волосами всё произносит: "Чой-то будет! Чой-то будет!"
Соответственно, эти моменты правда забавные, когда дело доходит до такого абсурда, до ссоры между людьми, которым нужна идея и резонас стреляющегося. А вот до этого, особенно в первом действии, много странной похабщины, которая не складывается у меня. Одно дело, если бы это уходило в сторону Рабле, в эту низменность и телесность — да, тогда это хорошо и адекватно с точки зрения литературной части. Взять, простите меня, "Однажды в России" — чистый Рабле, просто чистейшие идеи "Гаргантюа и Пантагрюэль". Здесь же до градуса Рабле не хватает большего количества скабрезностей. В результате, такое плавающее состояние действует как-то странно. Из первого некомортного, но приятного ощущения (так как вообще не понимаешь, что происходит) приходишь к отвращению к реакции зала на это. Честно, я была в шоке, когда зал смеялся над ливерной колбасой, которая была по факту вялым набитым чулком и свисала в руках Юлии Чебаковой. Ещё больший шок был у меня в тот момент, когда зал начал в голос смеятся от того, что персонаж Янины Колесниченко, когда пародировала немца заправила длинную сорочку в панталоны и вот получились очертания мужского полового органа. Зал просто в голос смеялся. Не знаю, что же так веселило зрителя в этот момент. Или когда главный герой распинается о сомнениях в самоубийстве перед глухонемым (Илья Козырев) и вот от страха юноша как бы мочится (на него наводят револьвер и могут в любой момент выстрелить). Как только в зале увидели это, то начали ржать. Во всей этой сцене было забавно, что после 10 минут бурного монолога Семен Семенович узнаёт, что юноша-то глухонемой. Да, это правда забавно, но то что было до — нет. В общем, были спорные моменты, но они отностяся к реакции зала и к тому, как постановщик видел это всё.
Сама идея пьесы и спектакля действительно хороша. Мне захотелось прочитать пьесу даже, посмотреть, как в тексте это обыгрывается. Актёры во МХТ прекрасны как всегда. Это и Александр Семчев, и Игорь Золотовицкий, и Алексей Кирсанов, и Владислава Сухорукова, и ещё многие другие. Их вы можете посмотреть на сайте, так как состав один у спектакля.
Да, спектакль странный. Актёры иногда странно одеты, могут вылить на себя бутылку вина и уйти в сюрреализм своими действиями (не словами), но, в целом, как будто бы это и не так уж плохо. Думаю, что ещё немного надо обдумать всё то, что происходило на сцене. Советую ли я сходить? Да, если вы готовы смотреть на сюрреализм местами. Билеты можно ухватить за 1000 рублей на последний ряд. Очень неплохо, так как оттуда всё в целом видно (прошлый спектакль как раз там смотрела).
Вот такая заметка вышла. Быстрая и по горячим следам, так как спектакль далеко не простой и хотелось написать вот как есть восприятие. А в конце я ещё хотела бы добавить фрагменты пьесы. Возможно, вам достаточно будет прочитать «Самоубийство».
Клеопатра Максимовна: Олег, я признаюсь тебе... я убийца. Я убийца,
Олег. Олег, обнимите меня, мне страшно.
Олег Леонидович: Будет вам, Клеопатра Максимовна, полноте.
Клеопатра Максимовна. Олег, вы какой-то такой, вы особенный, вы меня не
осудите. Олег, я убила его.
Олег Леонидович: Кого?
Клеопатра Максимовна: Подсекальникова. Олег, он хотел мое тело, он хотел меня всю, но я говорила: "Нет". И вот он лишил себя жизни из-за меня. Олег, я убийца! Мне страшно, Олег. Везите меня к себе.
И последний:
Виктор Викторович: Как — кому? Разве можно так ставить вопрос? Я не
мыслю себя без советской республики. Я почти что согласен со всем, что в ней делается. Я хочу только маленькую добавочку. Я хочу, чтоб в дохе, да в степи, да на розвальнях, да под звон колокольный у светлой заутрени, заломив на затылок седого бобра, весь в цыганах, обнявшись с любимой собакой, мерить версты своей обездоленной родины. Я хочу, чтобы лопались струны гитар, чтобы плакал ямщик в домотканую варежку, чтобы выбросить шапку, упасть на сугроб и молиться и клясть, сквернословить и каяться, а потом опрокинуть холодную стопочку да присвистнуть, да ухнуть на всю вселенную и лететь... да по-нашему, да по-русскому, чтоб душа вырывалась к чертовой матери, чтоб вертелась земля, как волчок, под полозьями, чтобы лошади птицей над полем распластывались. Эх вы, лошади, лошади, — что за лошади! И вот тройка не тройка уже, а Русь, и несется она, вдохновенная Богом. Русь, куда же несешься ты? Дай ответ.
Егорушка: Прямо в милицию, будьте уверены.
Виктор Викторович: Как в милицию? Почему?
Егорушка: Потому что так ездить не полагается. Ездить можно согласно
постановлению не быстрее пятидесяти верст в час.
Виктор Викторович: Но ведь это метафора, вдохновение.
Егорушка: Разрешите мне вам преподать совет: вдохновляйтесь согласно постановлениям.