В XIX веке оставшихся в живых русских военнопленных турки отправляли в Константинополь (за исключением Крымской войны, когда их было много). Так было проще контролировать их содержание, использование на госуд. работах и оберегать жизнь от посягательств на неё со стороны местного населения. Ещё в 1828г. султан Махмуд запретил солдатам убивать пленных. Награда солдатам в созданной им регулярной армии вручалась за живых пленных, а не за их головы. В 1865г. султан Адбул-Азиз присоединился к первой Женевской конвенции 1864г., провозглашающей защиту раненых во время войны. Сближение Константинополя с западными странами давало свои плоды. В 1874г. Османская империя была участницей и подписантом Брюссельского соглашения, в котором были пункты об обращении с военнопленными. Брюссельское соглашение, к сожалению, не было ратифицировано тогда же участниками конференции и гуманитарным положениям о военнопленных пришлось дожидаться международного признания на Гаагской конференции 1899г.
А пока - во время русско-турецкой войны 1877-78гг. - приказы султана о сохранении жизни пленным (в т.ч. раненым) нередко нарушались в пылу боев, хотя люди, добравшиеся до Константинополя, всё-таки обеспечивались необходимым, включая безопасность. Понятно, что офицерам оказывалось большее предпочтение ( с середины XVIII века) по сравнению с солдатами. В этом очерке я продолжаю публиковать воспоминания командира Орловского полка, полковника Владимира Николаевича Клевезаля.
Размещение в Константинополе
- Наконец, 3 декабря (1877), в 6 час. вечера поезд подошел к Константинополю. У вокзала меня поджидала верховая лошадь для следования по улицам на показ публике; но так как я оказался не пашой (т.е. генералом), а миралаем (полковник), то меня усадили в карету и под конвоем трех черкесов повезли к коменданту, а от него в казарму и поместили в отдельную комнату, к наружным дверям которой приставили двух часовых. Офицеров и нижних чинов отвезли на Азиатский берег – в Скутари, и разместили в казарме.
Продолжение ранее см. Русский офицер в турецком плену. 1877. Воспоминания полковника Клевезаля. Реальность Османской империи
Всех пленных нижних чинов с обоих театров войны (Балканский и Кавказский – О.Д.) было 450 чел.. Комната для офицеров оказалась невозможною: грязная, сырая, с убийственным воздухом, благодаря соседству отхожего места. Пищу давали солдатскую, не привычную русскому человеку. К счастью, такое бедствие продолжалось недолго. После представления султану, 5-го декабря, офицеров на другой же день перевели в ту же казарму, где был помещён я. Издававшаяся в Константинополе газета “La Verites” в одном их своих номеров поместила заметку, что пленные офицеры были размещены в заранее приготовленных для них “апартаментах”. Перепечатали и наши газеты. Нечего сказать: хороши были эти апартаменты!!...Всех офицеров со мной было 8. Пятерых я назвал раньше; из них подпоручик Сотский, раненый, был отправлен в лазарет, а через две недели по прибытии нашем в Константинополь присоединились ещё двое: сотник Секретев и Чугуевского уланского полка корнет Главацкий.
Во дворце султана
5-ого декабря, нас, т.е. меня, Домбровского, Розова, Ласкевича и Сушкова, отправили на смотр султану в загородный дворец. Меня усадили в карету с подполковником, который меня допрашивал в Ахметли, а офицеры должны были следовать пешком. До дворца пришлось идти более часа; погода была ненастная, шёл дождь. Недалеко от дворца подкатили кареты, и офицерам предложили войти; но они благоразумно отказались.
После того, как нас выстроили в шеренгу перед дворцом, в одном из окон раздвинулась занавесь, и на мгновение показалась чья-то фигура. Это, как мне сказали, и был султан. Затем ввели нас во дворец, - в небольшую, изящно убранную комнату в европейском вкусе и предложили сесть; сначала мы не решались этим воспользоваться, так как наше верхнее платье намокло от дождя, но по настоянию дежурного наши повиновались. В комнату вошёл лейб-медик, немец, и передал мне в атласном мешочке от имени его величества султана 25 турецких лир; офицеры получили по семи. При раздаче денег я должен был удостоверить, что штабс-капитан Розов действительно офицер, так как он явился во дворец в солдатской шинели с погонами рядового. Подсев, ко мне лейб-медик повел такую речь ( по-немецки):
Я думаю, все офицеры русской армии против несправедливой войны, так недружелюбно начатой Александром II против его величества султана. Я ему ответил (по-немецки): “Русская армия не вмешивается в политику, она наступает по приказу его величества. Но, по моему мнению, война давно была бы окончена, если бы не англичане, которые, вмешиваясь не в своё дело, по русской пословице, подлили масла в огонь. После этого ничего нет удивительного, что война затянулась”. – Я доложу о вашем мнении его величеству султану,- сказал он. – “Будьте так любезны, господин доктор”, - ответил я.
Взаперти у турок
К концу разговора подали кофе в маленьких чашечках a la turque; затем мы откланялись. На другой день я представлялся военному министру Реуфу-паше, который сказал, что его величество султан поручил передать мне своё удовольствие по случаю вчерашнего представления ко двору и пожелал, чтобы мы были довольны и ни в чём не нуждались. Однако целый месяц до начала января нас никуда из комнат не выпускали. К моим дверям, как я сказал, приставили двух часовых и в качестве прислуги приставили татарина Арифа, плохо говорившего по-русски. В первый же вечер, когда я вышел в коридор, один из часовых неожиданно схватил меня за горло и, растворив дверь, втолкнул в комнату. Слабость была ещё так велика ( от раны – О.Д.), а нервы до такой степени расшатаны, что я не удержался на ногах, упал и заплакал. В таком положении застал меня мой татарин. Когда об этом случае доведено было до сведения коменданта, он приказал строго наказать часового; но по моей просьбе наказание было отменено в виду моего объяснения, что не часовой виноват, а тот, кто ставил его на пост, не объяснив, что он охраняет не преступника, а военнопленного офицера.
Подобный же случай повторился, но в другом роде, со штабс-капитаном Розовым: он так же вышел в коридор, и часовой чуть не заколол его; он спасся лишь благодаря тому, что успел во время оттолкнуть от себя штык. В это время в конце коридора показался офицер. Розов попросил его подойти, а татарина – рассказать в чём дело. Офицер, не долго думая, начинает бить часового; часовой бросает ружьё и убегает. Тогда Розов приказывает передать офицеру, что он всё-таки будет жаловаться коменданту. Турок решительно недоумевает: устремив на Розова неподвижный и удивлённый взор, развёл руками, желая как бы сказать: “вот чудак, чего же ему ещё надо, кажется, я всё сделал, что следовало?!!”..
В продолжении месяца, как я сказал, нас держали взаперти. Положение было невыносимо. Комната моя кишела насекомыми разных пород: тут были красные, чёрные и светло-серые. Они, очевидно, с нетерпением поджидали свою жертву. Если прибавить к этому, что бельё с 22 ноября по 10 января оставалось без смены, можно себе представить, с каким остервенением принялись за работу казарменные хозяева, обрадованные новым квартирантом, которого они не стесняясь приветствовали и днём. Выведенный из терпения и обессиленный в неравной борьбе, я обратился за советом к турецкому капитану, служившему на Кавказе и говорившему немного по-русски. Тот очень спокойно возразил: “то ли ещё будет весной!” Утешительно, думаю, если придётся дождаться здесь весны… На мои неоднократные просьбы сходить в магазин за бельём и помыться в бане я получал один ответ “ясак” (нельзя), несмотря на то, что баня находилась в черте казарменного положения.
Ослабление режима заключения
Наконец, я вздохнул свободно, когда пришёл первый драгоман германского посольства, г.Шредер, от имени принца Рейса, германского посла, которому были поручены русские пленные. Благодаря принцу, который принял в нас большое участие, нам разрешили сходить в Перу (европейская часть города) за бельём и наконец свели в баню. На радостях мы купили “угощенья” и своим казарменным мучителям. Кроме Шредера, заходил ко мне англичанин, сэр William Sellar, член константинопольского библейского общества. Он водил меня по зданию отдела общества, ознакомил с богатой библиотекой и вручил на память брошюру с текстом из Евангелия на языках и наречиях всего света. К брошюре Sellar присоединил и свою кабинетную карточку. Кое-как мы с ним объяснялись по-немецки и под конец хорошо понимали друг друга.
На улице нам разрешено было показываться не иначе, как в турецкой военной форме и в сопровождении турецкого офицера. Поэтому, до первого выхода в “свет” нас нарядили в какие-то пиджаки в роде наших “тужурок” с погонами, как у подпрапорщиков; хотели нарядить в фески, но я добился разрешения остаться в (русских - О.Д.) фуражках. Одновременно с разрешением гулять разрешили вход к нам посторонним посетителям. Начали появляться турецкие офицеры и, вероятно, ради смелости, всегда попарно: войдут, остановятся в дверях на 1-1 ½ минуты, установятся на меня, затем, повернувшись, исчезают.
Чтобы ободрить трусливых посетителей, я запасся папиросами и, как только являлась такая пара, я тотчас же говорил им, показывая на папиросы: “тютюм, ефендим” (табачку, господа). Тогда они подходили ближе и решались сесть, но не иначе, как рядышком. Слово тютюн перешло и к нам для обозначения низшего сорта табаку. Впоследствии эти посетители стали смелее: приносили мне в утешение яблоки, апельсины, чернослив и изюм. Внимание их ко мне в особенности усилилось после того, как турецкая газета “Bassiret” объявила, что великий князь главнокомандующий (Вел. князь Николай Николаевич -О.Д.) пленным отправлен в Адрианополь, что он был взят Сулейманом с 20 тыс. армией и 80 орудиями, и великому князю в утешение султан приказал послать много разного сорта кушаний и лакомств! Добродушные турки верили и храбрились в моём присутствии!! На другой день меня посетил старший евнух султана, который повторил те же сведения, будто полученные при дворе. Признаться, меня это встревожило, может быть нашу армию постигла какая-нибудь неудача.
В тот же день к вечеру отлегло: читаю в Levant Herald-кажется, Сулейман-паша был окружен русскими войсками. Посетили меня также: венгерец- полковник на турецкой службе, и профессор военной школы, турок, получивший образование в Сен-Сирской школе (во Франции - О.Д.). Первый принес два нумера “Berliner TageBlatt”, второй доказывал, что русские не знают турок, считая их варварами…
Окончание следует
Очерк включен в подборку Дискуссии по истории блога Друг Истории.
Признателен за лайки, подписку и донаты (подмога) на развитие канала) Душин Олег ©, Друг Истории №305, следите за анонсами публикаций - и на Tелеграмм канал Друг Истории