Маленький темноволосый мальчик перед моими глазами. Застенчивый мальчик с огромными, умиротворяющими, бездонными синими глазами, спокойными и безмятежными омутами, которые всегда затягивали меня. Эти глаза. По ним я бы узнала его где угодно.
Я была в третьем классе, когда впервые встретила его. Нам пришлось переехать, в очередной раз. Из-за меня, конечно. Из-за того, кто я есть. Из-за моей «проблемы». Слухи быстро распространяются, я хорошо это знаю. К сожалению, ты не можешь просто сбежать и начать жизнь с чистого листа, если ты монстр. Люди начинают задавать вопросы, и сложно объяснить им, что со мной не так. Почему ко мне нельзя прикасаться, но почему я могу спокойно притрагиваться к неживым объектам. Их невозможно предостеречь, не говоря, что я опасна. И каждый раз на меня начинали охотиться, как на ведьму. Этой девочке не место среди нас и наших детей.
Никто толком не знал, что со мной не так, но никто даже не пытался разбираться в этом. Люди судят, не вдаваясь в детали, думая лишь о себе. И я не могу винить их за это. Но никто ни разу не спросил, что чувствую я. Монстры не чувствую, они причиняют вред. По крайней мере, так считали все вокруг меня.
Я до сих пор не знаю, почему меня заставляли посещать школу, а не перевели на домашнее обучение. Я думаю, одна из причин в том, что родители пытались притворяться, что все нормально. По крайней мере так долго, насколько это было возможно. А может, они хотели, чтобы я как можно меньше времени проводила с ними. Я не знаю истинной причины, и вряд ли когда-нибудь узнаю теперь.
Мне приходилось всегда полностью закрывать свое тело, носить перчатки даже в жару. Со мной можно было общаться, если бы кто-то хотел попытаться. Без прикосновений. Но молва быстро убеждала всех вокруг, что я изгой, к которому не стоит приближаться.
Вокруг меня всегда шептались. Она урод. Ее кожа под одеждой зеленая, как у лягушки, и если ты притронешься, то станешь таким же. Ее выгнали из старой школы. Она психопатка.
Я слышала все это так часто, и от чужих людей, и от собственных родителей, что уже сама верила в это. Верила, что я ужасный монстр. Так что я никогда не хотела видеть себя, свое лицо, которое все так ненавидели.
Если бы взрослые были чуть добрее, если бы их страх не управлял ими, то, возможно, и их дети научились бы относиться ко мне с пониманием. Может быть, я даже нашла бы друга, с которым разговаривала бы часами напролет обо всем на свете. Но я никогда не винила в этом мир, я винила себя. Если бы я была нормальным человеком, никому не приходилось бы опасаться за свою жизнь, когда я рядом. И не зря, как выяснилось позже.
Возможно, если бы мы переезжали не так часто, то рано или поздно кто-то бы привык ко мне, посмотрел на меня по-другому. Кто-то такой же несчастный, нелюбимый другими. Какой-нибудь любитель монстров, который сказал бы, что это круто. Но у меня не было ни единого шанса. Мы переезжали раньше, чем кто-то мог хотя бы попробовать приблизиться ко мне, узнать меня хоть немного лучше.
Я привыкла, что все лишь глазели на меня, никогда не разговаривая со мной. Некоторые пытались, когда я была помладше, но их за это ругали взрослые. Поэтому они относились ко мне настороженно. Чем старше я становилась, тем злее становились дети вокруг меня. Они быстро понимали, что я была прекрасным объектом для насмешек, который никогда не огрызается в ответ.
Я была еще маленькой тогда, тогда я еще умела плакать. Ненавидя себя, свою жизнь, свою кожу…
Они боялись прикасаться ко мне, поэтому в ход шли любые подручные предметы: учебники, камни. У меня до сих пор сохранились шрамы - напоминание о том, насколько я ценна для этого мира.
И все же, чаще всего, я легко находила уединение. Я всегда обедала в одиночестве у забора из звеньев цепи. И я наблюдала. За людьми, животными, облаками, проплывающими по небу. Я знала, что никогда не смогу стать частью этого мира. Никогда. И я уже не была уверена, хотела бы я этого или нет. Но мне нравилось просто наблюдать со стороны.
Это было до того, как болезни стали настолько распространены, что смерть стала естественной частью разговора. Это было до того, как мы поняли, что облака не того цвета, до того, как мы поняли, что все животные умирают или заражены, до того, как мы поняли, что все умрут от голода и быстро. Это было тогда, когда мы все еще думали, что у наших проблем есть решения.
Именно тогда я и встретила Адама. Мальчика, который всегда ходил в школу пешком. Мальчика, который сидел в трех рядах передо мной. Мы проучились вместе всего два года, прежде, чем мои родители снова увезли меня. Но за это время я успела убедиться, что его родители обращались с ним просто ужасно. Он не был монстром, как я. Но его одежда была гораздо хуже моей, его обед отсутствовал. За эти два года я ни разу не видела, чтобы он ел. Иногда он приходил в школу в синяках.
Я могла бы поверить, что он просто дрался с соседскими мальчиками, но один случай убедил меня, что дело было не в этом. Однажды утром он пришел в школу только к третьему уроку. Я видела, как он бежал изо всех сил, хромая и корчась от боли. Его одежда была порвана, руки в гематомах. Позже я случайно увидела, как он разговаривал по телефону. Адам говорил тихо, почти неслышно, но я расслышала, что он говорил что-то о лекарствах. По разговору я поняла, что он звонил своему отцу. И мужчина кричал так громко, что даже на расстоянии, через трубку телефона, были отчетливо слышны почти все его слова. Он унижал Адама, говорил, что Адам — никчёмный кусок дерьма, что он не хочет его знать, и что ему следовало бы избить его сильнее, чтобы Адам был умнее, вместо того, чтобы отвлекать его. Адаму было всего восемь лет. С тех пор я точно знала, что именно его отец был тем, кто делал это с ним.
Я проследовала за ним, потому что просто не могла оставаться в стороне. Адам не плакал так долго, как только мог, пока не убедился, что остался один. Только тогда его тело разразилось рыданиями, он упал на землю, его руки сжимали ушибленный живот. Мне было так жаль его, мне так хотелось ему помочь, но я знала, что могу сделать все лишь хуже. Я не лучший источник утешения. Так что я просто ушла.
С того момента я начала обращать внимание на Адама Кента.
- Джульетта?
Я сижу на кровати, повернутая спиной к двери.
Я больше не знаю, чему верить. Я больше не знаю этого человека. Кто он? Мой друг, мой союзник, мой враг? Он лгал мне. Как я могу доверять ему после этого?
Мне нужно больше кислорода, так что я делаю глубокие вдохи. Я отчаянно желаю, чтобы мои руки не дрожали предательски. Я не хочу видеть Адама. Я не хочу его видеть.
- Джульетта. - Говорит он снова, на этот раз мягче, и мое сознание в блендере, и я сделана из бесформенной массы. Все перемешалось и мне хочется снова безоговорочно доверять Адаму, но я просто не могу.
Я бы так хотела иметь возможность просто обнять его сейчас.
Я не повернусь.
- Ты всегда знал, кто я. - Шепчу я.
Он ничего не говорит. Вообще ничего. Ни объяснений, ни оправданий, ни извинений. И я вдруг отчаянно хочу увидеть его глаза. Мне вдруг нужно увидеть его глаза. Потому что я хочу знать, что должно читаться в них, когда он просто молчит вот так. Я встаю на ноги, поворачиваюсь к нему лицом, только чтобы увидеть, что он смотрит на свои руки.
- Мне жаль. - Это все, что он говорит.
Мои глаза закрываются сами собой. Неужели все это было дешевым спектаклем? С самого начала и до самого конца, до этого самого момента. Абсолютно все. То, что происходило в камере, когда он крал мою кровать, спрашивал мое имя и расспрашивал меня о моей семье. Все это было спектаклем для Уорнера. Для охранников. Для всех, кто мог смотреть. Но он продолжал играть свою роль даже тогда, когда никто не смотрел. Наверное. Если все это не было одним бесконечным спектаклем, поставленным Уорнером, в котором они оба сыграли главные роли. И меня воротит от всего этого. От них обоих. От всех этих игр и жестокой лжи.
Было ли всё это неискренним? Его попытки поддержать меня, его убеждения, что я не монстр. Не могу поверить, что я так сильно боялась, что он узнает правду обо мне, о том, что я натворила. А он все знал с самого начала и даже не пытался дать мне понять это.
Тень предательства нависает надо мной, как дамоклов меч. Во что мне верить? Где истина в этом мире иллюзий? Кто здесь настоящий? Я больше ничего не знаю. Что, все же, было игрой, а что не было? Где настоящий Адам? Знала ли я его вообще? Было ли все, что происходило между, нами планом Уорнера? Выполнял ли Адам приказы?
Я задумываюсь, знал ли Уорнер больше? Что, если моя возможность прикасаться к Адаму - не случайность? Может, лекарства и процедуры Уорнера как-то повлияли на меня? Может, он научился этим управлять? Может быть, поэтому он был так настойчив, когда просил меня притронуться к нему? И еще одна новая пугающая мысль пронзает мое подсознание. Что, если он уже прикасался ко мне раньше, пока я спала? Может, именно поэтому он, при всей своей настойчивости, не требует этого от меня? Что, если он уже удовлетворил свое любопытство? Если это так, если он знает, что я могу прикасаться к Адаму... Я не хочу даже думать, что наши прикосновения были по приказу человека, которого я презираю.
Человека, который пытался заставить меня проявить свою силу, делая вид, что угрожает тому, кто мне дорог.
Он отбирает у меня все. В том числе и эту привязанность.
Потому что он специально посеял во мне это зерно сомнения сегодня. Он не случайно рассказал мне правду об Адаме. Все это сделано намеренно. Все это часть какого-то его бесчеловечного плана. Потому что он не человек. Он монстр.
Как и я.
В моей голове слишком много предположений, вероятностей, сомнений. Я начинаю чувствовать головную боль. Я не подготовлена ко всему этому. Я не умею мыслить вот так. Я не знаю, как разгадать чьи-то злые планы. Одно я знаю наверняка: Адам все знал, но ничего мне не рассказал. Ни в камере, когда за нами следили каждую секунду, ни в этой комнате, где нас, кажется, никто не видел и не слышал, когда у него были все возможности для этого.
Я злюсь, я ужасно злюсь, я очень обижена. Мне приходится останавливать себя. Я должна дать Адаму возможность все объяснить, а не придумывать невесть что. В конце концов, я просто не имею права злиться. И если я не хочу окончательно потерять единственного человека, который проявлял ко мне доброту, мне нужно попытаться… Я не знаю что. Понять, принять, простить? Я хочу дать ему шанс. Я хочу, чтобы он успокоил меня, убедил, что он мне не враг, что он не за одно с Уорнером. Что у его молчания были причины.
Я цепляюсь за последнюю надежду.
- Почему ты мне ничего не сказал?
Отчаяние на его лице. Он заламывает руки, закидывает голову, тяжело вздыхает, проводит руками по лицу.
- Я… я хотел… я пытался. Я не знал, как мне… Я не знал, как ты отреагируешь. Пойми меня, Джульетта. Когда я понял, что речь идет о тебе, я сам вызвался. Это должен был быть я. Только я. Чтобы пообщаться с тобой поближе, чтобы узнать, что с тобой случилось, чтобы никто другой не обидел тебя. Но когда я впервые попал в камеру… - его голос становится почти шепотом, - я не знал, что с тобой на самом деле не так…
Я киваю, стараюсь быть понимающей. Он думал, что я безумна. Это логично, это закономерно.
- И потом… Я не знал, как сказать, что я знаю твой секрет. Уорнер наблюдал за нами, и мне приходилось играть все время, притворяться для него. И я не хотел тебя пугать… А потом… Это уже не казалось таким важным… Я хотел тебе все рассказать. Что я все знаю о тебе, знаю о том, что произошло. И я бы это сделал. Но… Прости, прости, что так поступил. У нас всегда так мало времени, и этот разговор… он требует больше. И мне не хотелось терять драгоценные секунды.
Легко ли прощать? Легко ли этому научиться или это врожденное качество? Я не знаю. У меня мало опыта в этом вопросе, как и во всем в этой жизни. Но, кажется, прощение не дается мне так уж легко. Я все еще жутко злюсь. Я все еще ужасно обижена. Я все еще не понимаю, почему ему нужно было молчать так долго. Но он находит объяснения, любезно предлагает мне их, и я знаю, что должна им верить, принять их. Потому что Адам добр ко мне, Адам заботится обо мне, Адам единственный, кто может ко мне прикоснуться. И я закусываю губу, опускаю глаза, стремясь найти оправдание для него внутри моего сердца.
Разве он не прав? Что это знание изменило бы для меня? Это даже не ложь. Он просто умолчал. Без цели запутать меня или обмануть. На что мне на самом деле злиться? И мне становится стыдно за саму себя.
Адам подходит ко мне, протягивают руку без перчатки, чтобы коснуться моей руки. Я просто наблюдаю, не тянусь к нему, но и не мешаю.
- Я помню тебя, в школе… Это были чудесные два года для меня. Целых два года я набирался смелости поговорить с тобой. - Слезы, слезы застилают мои глаза. - Я собирался узнать тебя получше, сказать тебе, что ты такая хорошая девочка. Мне не хватало смелости все это время… Но, когда я принял решение… я пришел в школу, и нам сказали, что ты переехала. Я так жалел, что упустил свою возможность… Боже, это ведь было так давно. Ты меня совсем не помнишь.
Я вновь прикусываю нижнюю губу. Но прямо сейчас я хочу смеяться и плакать, кричать и бегать. Я не могу выбрать, что делать в первую очередь, и поэтому не делаю ничего из этого.
Он думал, что я его не помню… Почему я даже не подумала об этом?
- Конечно, я тебя помню. - Его глаза загораются. Пруд, освещенный луной, в котором утопают миллионы мерцающих звезд. Я хочу погрузиться в эту воду, отдать ей всю себя. Раствориться в этой синей безмятежности. - Ты был единственным, кто когда-либо смотрел на меня, как на человека.
Я так боялась, что этот милый мальчик изменился. Что годы убили его доброту и порядочность. Я не могу быть счастливей, понимая, что этого не произошло. Он все еще на моей стороне.
Адам никогда со мной не говорил. Не подходил ко мне слишком близко. Но он единственный осмеливался сидеть недалеко от моего забора. Единственный, кто заступался за меня, кто мешал другим ребятам кидать в меня камни или оскорблять. Он и сам нередко подвергался насмешкам, но это не мешало ему защищать меня.
Он был ближе всего к понятию друга, чем кто-либо в моей жизни.
И у меня не было возможности хотя бы раз сказать ему спасибо за все, что он для меня делал.
Но теперь, когда я знаю, что он хотел поговорить со мной…
Мое сердце - это поле лилий, цветущих под стеклом, оживающее, стуча, как поток дождевых капель.
Он так напряжен прямо сейчас, смотрит на меня своими бесконечными вселенными. И он все еще держит мою руку так-так долго. Он не боится рисковать, он в порядке. И я не могу быть счастливее.
- Ты всегда знала? - Три прошептанных слова, и он сломал мою плотину, открыл мои губы и вновь украл мое сердце. Я едва чувствую, как слезы текут по моему лицу.
Я ведь ему тоже ничего не сказала. Я ведь тоже думала, что он меня не помнит. Я верила, что всегда была невидимкой. Боялась, что если бы он узнал больше, то отвернулся бы от меня. Мы так похожи. И меня это безумно радует, возносит до небес. Кажется, я нашла свою родственную душу.
- Адам. - Я пытаюсь рассмеяться, и мои губы спотыкаются в сдавленном рыдании. - Я бы узнала твои глаза в любой точке мира.
И это все.
На этот раз нет самоконтроля.
На этот раз я в его объятиях и у стены, и я вся дрожу, и он так нежен, так осторожен, прикасается ко мне, будто я сделана из фарфора, и я хочу разбиться вдребезги.
Он проводит руками по моему телу, скользит глазами по моему лицу, бегает кругами со своим сердцем, и я бегу марафоны с моим умом.
Смесь странных незнакомых чувств сводит меня с ума. Мне и приятно, и дискомфортно. И тревога не отпускает меня, но нежность одерживает верх.
- Ты ведь веришь мне, Джульетта, ведь веришь?
- Конечно, я верю тебе, Адам.
- Ты не злишься на меня?
- Как я могу на тебя злиться?
Он не отпускает моих рук, моего лица. Его кожа против моей кожи. И эти ощущения захватывают меня. Все неприятные чувства отходят на второй план, и я начинаю испытывать настоящий восторг. Я не хочу останавливаться. Я не могу остановиться. Все в огне. Мои щеки, мои руки, мой живот, и я тону в волнах эмоций и шквале освежающего дождя, и все, что я чувствую, - это сила его силуэта против моего, и я никогда, никогда не хочу забыть этот момент. Я хочу запечатлеть его на своей коже и сохранить навсегда.
Его сильные чувства преодолевают все барьеры, разрушают их, смывают плотины потоком страсти. И я так благодарна ему за все, все что он сделал для меня и что продолжает делать. Он нужен мне. Мне нужно больше его. Я хочу впитать его целиком и без остатка.
Он прижимает мои ладони к своему лицу, и я понимаю, что никогда не знала красоты ощущения человека до этого. Я знаю, что все еще плачу, когда мои глаза закрываются.
Это неконтролируемые слезы. В них есть что-то тревожное, будто я делаю что-то не так. Но впервые в жизни знаю, что это не так. Что мои прикосновения не вредят, они желанны, я желанна. И это осознание лишь усиливает слезы.
Я шепчу его имя.
И он дышит тяжелее, чем я, и вдруг его губы на моей шее, моих ключицах, и я задыхаюсь и умираю, и хватаюсь за его руки, а он прикасается ко мне, прикасается ко мне, прикасается ко мне, и я - гром и молния, и мне интересно, когда, черт возьми, я проснусь. Я никогда не хочу просыпаться. Я никогда не хочу отпускать его.
Раз, два, сто раз его губы пробуют мою кожу. Я не чувствую себя свободной или умиротворенной, но тревога смешивается с каким-то другим чувством: жадностью, потребностью. Я ощущаю себя так, словно я ужасно голодна, а он - моя первая еда за несколько дней. Я и хочу его прикосновений, и не хочу. Он нужен мне. И я задаюсь вопросом, возможно ли умереть от эйфории? Он встречает мои глаза только для того, чтобы снова обхватить мое лицо руками, и я краснею сквозь эти стены от удовольствия, боли и невозможности.
Мне не нравится, что он оторвался от меня, мне нужно чувствовать его прикосновения. Я чувствую потребность в нем. Я хочу, чтобы он был весь мой. Целиком и без остатка. Я в пустыне, а он родник, и я хочу напиться им, выпить его до дна. Я тянусь к нему руками, обхватываю его шею, глажу его руки. Он мой. Он мой. Он так мне нужен. И я не хочу, чтобы это когда-либо прекращалось. Я и не думала, что чужие объятия смогут вызвать во мне такие эмоции, что это так приятно - иметь возможность касаться кого-то.
Один раз я уже чуть не испортила все, но больше этого не повторится. Я больше не позволю себе все разрушить. И я готова подчиниться его воле.
- Я так долго хотел поцеловать тебя. - Его голос хриплый, неровный, глубоко в моем ухе.
Я застыла в предвкушении, в ожидании, и я так волнуюсь, что он поцелует меня, так волнуюсь, что он не станет. Я смотрю на его губы и не осознаю, насколько близко мы друг к другу. Вот сейчас. Этот момент…
Нас безжалостно отрывают друг от друга.
Кто-то стучит в дверь.
Это странно, пугающе, неожиданно, непривычно. Это не может быть Уорнер, Уорнер никогда не стучит. Это могут быть солдаты. Они могли видеть нас, они что-то знают. Я преступница, застигнутая врасплох. Страх одолевает меня, и я мчусь от Адама в дальний угол комнаты, подальше от стука, подальше от двери.
Адам не кажется испуганным. Он смело и решительно подходит к двери, открывает ее, и я боюсь даже попытаться взглянуть.
Но я прислушиваюсь к звукам, чтобы знать, чего ожидать. Приглушенные голоса, тихие звуки, кто-то прочищает горло. Я не уверена, что мне делать. Куда деть себя.
- Я спущусь через минуту. - Говорит Адам немного громче. Я понимаю, что он пытается побыстрее закончить разговор.
- Да ладно, чувак, я просто хочу увидеть ее...
- Она не чертово зрелище, Кенджи. Убирайся отсюда к чертовой матери.
- Хей, это нечестно. Я тоже в личной охране Уорнера. Почему я никогда не могу даже увидеть ее, а ты можешь даже находиться в ее комнате?
Какой-то звук, кажется, Адам пытается закрыть дверь.
- Подожди, просто скажи мне: она поджигает дерьмо своим взглядом? - Кенджи смеется.
Это такой неприятный, отвратительный смех. Он смеется надо мной. Он издевается, он жесток и не приветлив. И он состоит в личной охране Уорнера. Я съеживаюсь, падаю на пол, ползу за кровать, чтобы меня не было видно. Он в личной охране Уорнера. Он может рассказать ему о нас. О том, что Адам нарушает правила и заходит ко мне в комнату.
Я сворачиваюсь калачиком и стараюсь не слышать остальную часть разговора.
Я терплю неудачу.
Адам вздыхает. Я представляю, как он потирает лоб.
- Просто убирайся.
Кенджи изо всех сил пытается заглушить свой смех.
- Черт возьми, ты вдруг стал чувствительным, а? Общение с девушкой меняет тебя, чувак...
Адам говорит что-то, чего я не слышу.
Дверь захлопывается.
Я боюсь выглянуть из своего укрытия, но все же делаю это. Его объятия несколько минут назад придали мне сил. Адам стоит возле двери, в замешательстве. Я не знаю почему, но я тоже смущаюсь. Это был такой эмоциональный момент. Нас поймали. Почти. Я не могу смотреть на Адама, так что я подхожу к окну, чтобы встретить мрачный фон разрушенного города. Прислоняюсь лбом к стеклу. Я птица, запертая в клетке. Но я едва ли верю, что снаружи намного лучше.
Я жду, когда Адам заговорит. Объяснит мне, что происходит. Кто это был и чего нам теперь ждать. Стоит ли нам волноваться? Но Адам ничего мне не объясняет. Я слышу его шаги позади меня, слышу его тяжелое дыхание. Он останавливается, не притрагиваясь ко мне. Я в ожидании.
- Иди сюда. - Говорит он мне.
Его голос звучит так мягко, нежно. Возможно, мне нужно волноваться, но Адам так спокоен, что я не могу заставить себя. Он не боится, и я тоже. Если он уверен, что все хорошо, значит у меня нет повода для беспокойства. Я хочу в это верить.
Я сокращаю то короткое расстояние, что есть между нами, пара маленьких шажков на цыпочках вперед, и он тянет меня в свои объятия. Руки Адама скользят вокруг моей талии. Он вдыхает аромат моих волос и целует мою голову, и я никогда не чувствовал ничего настолько невероятного в своей жизни. Я больше не человек. Я нечто большее. Солнце и луна слились, и земля перевернута. Я чувствую, что могу быть именно тем, кем хочу в его объятиях. Я могу быть просто обычным человеком, я могу быть человеком.
1 глава | предыдущая глава | следующая глава
Заметки к главе для тех, кто знаком с оригинальной серией книг (могут содержать спойлеры)
В этой главе происходит так мало и, вместе с тем, так много, что у меня множество мыслей, которыми мне хочется с вами поделиться. Опять. Так что текст ниже будет длинным.
Вы знаете, мне категорически не нравится идея, что Джульетта и Адам знали друг друга так долго. С восьми до четырнадцати лет. Шесть лет! А как же фразы о том, что ей постоянно приходилось переезжать, потому что она создавала проблемы? Ее «дар» ведь, вроде как, проявился не сразу после того, как ее удочерили. За год – полтора вряд ли она переезжала так уж часто, чтобы это звучало как трагедия. И, кстати, если никто не знал реальной правды, то почему им приходилось постоянно уезжать? Из-за слухов и чужого воображения?
И Уорнер буквально говорит ей, что они ходили в школу с Адамом "so many years ago" (так много лет назад). Три года - это очень много лет назад? Ну, хотя у Уорнера год идет за два, возможно.
При этом за шесть лет никто в школе даже не попытался начать общаться с девочкой, которая выглядит вполне обычной? Еще и довольно милая на вид. Не думаю, что она осталась бы совершенно одна, тем более если, якобы, никто не знал о ней правду. Она ведь контактировала с другими детьми, даже помогала им. И Адаму не хватило шести лет, чтобы обмолвиться с ней хоть словом? Пока они учились в одном классе?
Самое забавное, что Адам с Джульеттой якобы друг друга могли не узнать, потому что Адам изменился. За три года, после шести лет знакомства?
Даже в целом Адам и Джульетта знают друг друга слишком долго, учитывая, что они, якобы, познакомились еще в раннем детстве. Но об этом потом. И она еще говорит, что это Уорнер - единственная константа в ее жизни. А Адам? И после этого автор его просто сливает.
В общем, я буду придерживаться идеи, что Адам учился с ней два года, а потом ее в очередной раз перевели в другую школу. Но он услышал позже новости о том, что случилось с мальчиком. Об этом, как мы знаем, писали в газетах. И, конечно, Адам узнал ее, и напридумывал себе идей о их совместном будущем.
Я долго думала, сделать один или два года. Но, думаю, что один год - это слишком мало, особенно учитывая их возраст. Мне хочется, чтобы Джульетта была немного старше, когда она задумывается о влюбленности в Адама.
Следующее. Мне кажется это довольно странным, что Андерсон привез своего незаконнорожденного сына в школу. Чтобы там ни произошло, это маловероятно, что Андерсон собственнолично появился у школы Адама. Да он скорее бы заставил Адама идти пешком или не заботился бы о том, добрался ли его сын до школы или нет. Поэтому я убрала этот момент, хотя и пониманию, что это должно было показать, как Джульетта переживает за Адама, узнает о его жестком отце и понимает его боль. И я не хочу, чтобы Джульетта видела Андерсона заранее, даже мельком или со спины. Он ведь очень яркий, красивый мужчина. И он похож с Аароном. Джульетте стирали память, но она помнит этот момент. Должна ли она была видеть в Андерсоне что-то знакомое потом, каждый раз, когда она видела его?
Это приводит нас к другому очень важному вопросу, который меня всегда интересовал. Если в книге Адам и Джульетта учились вместе шесть лет, чего хотел добиться Андерсон? Это определенно не было случайностью. Неужели Андерсон уже тогда планировал использовать одного сына против другого? Ведь к тому времени он еще не знал, что Аарон и Джульетту всегда будет так сильно тянуть друг к другу. Так что? Это был план про запас? Но почему тогда он не убедил своего сына (я имею в виду Адама) начать общаться с этой странной девочкой? Или почему рискнул приехать в школу, где была и Джульетта? Если он рассчитывал на читку памяти, то почему даже не взглянул на нее из любопытства, хотя определенно отслеживал каждый ее шаг? Все это как-то очень странно и совсем не раскрыто в книге.
Так как я решила сделать, что Адам и Джульетта учились вместе только два года, то этот вопрос не будет стоять так остро. И, тем не менее, я не верю в такие совпадения, что родители Джульетты просто случайно выбрали ту же школу, где учился Адам. Поэтому предположим, что Андерсон, на правах того, кто участвовал в процессе усыновления, связался с ее родителями и предложил попробовать эту школу. Он хотел посмотреть, как будут взаимодействовать Адам и Джульетта. А для чего? Ну… я еще не решила, если честно. Может, вы подкинете мне идей для будущих книг?