Утром Егорка проснулся дома, в своей кровати. Он вспомнил про ранение и пощупал рану. Если и было больно, то совсем чуток. Из прихожей слышался голос Кристиньи.
– Как Егорка? Не плакал ночью?
– Спал и сейчас спит.
– Ведь, Нюра, что он крикнул, жулик этот, Колька? «На кого Бог пошлет!» Выходит, Бог на Егорку послал. Крестить его надо, Анна. Два раза тебе Господь указал. Третьего раза не жди.
– Иван сказал, после уборочной покрестим. Раньше никак, говорит. Угощать-то людей чем? А тут уж под осень другое дело. Курей зарубим, капусты наквасим, картошки подкопаем. Я бражку поставлю.
– Варила баба бражку, да и упала к овражку! – сказала Кристинья, и они обе тихонько засмеялись.
Вы читаете продолжение. Начало рассказа здесь
Входная дверь скрипнула, как всегда, когда ее открывали, словно говоря: «Как? Опять! Сколько можно?», потом хлопнула, и в избе стало тихо. Егорка встал, быстро оделся и вышел на улицу. Шел широким шагом, руки вразмашку, как ходил отец. Грязь отлетала от резиновых сапожек в разные стороны, прилипая кусочками на штанины. Он направлялся к деду Мамону, местному знахарю и чудотворцу. Много чего умел лечить дед Мамон снадобьями и наговором, руками умел «править» надорванные животы, снимать грыжу и заговаривать зубную боль. Когда Егоркин отец зашиб руку, дед Мамон долго мял, поглаживал, гнул руку, а потом привязал на кисть нашептанную шерстяную нитку. И рука болеть перестала.
Дед Мамон жил чуть в стороне от Бурлака, на одиноком Мамоновом косогоре, в землянке. Позади текла река, с боков рос березняк, впереди землянка была огорожена высоким тыном с маленькими воротцами посредине, они всегда были чуть приоткрыты.
Егорка просунулся в воротца и встретил Катьку – рыжую, с палевым пятном на спине косулю, которая жила у деда Мамона. Несколько лет назад косуля забрела в деревню, худая и драная. На одном боку виднелась у нее широкая зачерневшая от грязи рана. Целый день ходила она по деревне, сопровождаемая гурьбой ребятишек. Кто-то дергал ее за уши, кто-то за хвост, а Колька Ларин даже попробовал забраться на нее, как на теленка. Совсем было загоняли они тогда еще безымянную животинку, но Мамон Иваныч отбил ее, подлечил и оставил у себя. Куда ей такой в лес? Да еще в зиму – волкам на обед? Косуля прижилась, одомашнилась и стала охранять двор. Катька, завидя гостя, сразу пошла на абордаж. Егорка отклонился, сунул ей припасенный кусочек хлеба и, пробежав к землянке, крикнул:
– Мамон Иваныч!
– Это что за гость – в горле кость?
Мамон Иваныч стоял на верхней ступеньке, ведущей в землянку. Он щурил глаза под седыми полянками бровей, вглядываясь в мальчонку.
– Кочкаревский, что ли?
– Ага. Мне к тебе, Мамон Иваныч, по делу надо.
– Заходи, раз так.
Егорка спустился вслед за дедом в землянку. Земляные прямоугольники стен были обиты жердочками, сквозь них местами проглядывал грунт: темная или рыжеватая глина, суглинок, а то и совсем черная земля. Кое-где на жердочках торчали самодельные деревянные гвоздочки, на которых висели пучки прошлогодних трав и калины. Потолок был побелен, от него землянка казалась выше и светлее. Три окошечка с разных сторон. Земляной пол в прошлом году дед Мамон застелил досками. На столе, грубо сколоченном из сосновой колоды, стояла большая деревянная чаша с медовой сытью – кормом для пчел – и сушилась темными кусочками нарубленная шульга, так в деревне называли березовую чагу. Высоко над столом была прилажена полка, едва оструганная, с неошкуренной кромкой. Плотничьего таланта у деда Мамона не было, но и не было ему в этом нужды. Сколько раз предлагал ему плотник Алексей Вязанкин сделать в благодарность за исцеление от лихоманки хороший стол из тесаных досок, шкафчик, фигурную полку, но Мамон Иваныч всегда ему отвечал: «Дерево оно и есть дерево. Чего ж его тесать? Было б тесаное лучше, Господь коры не произвел». Дед Мамон посадил Егорку на маленькую табуретку, застеленную овчинкой, а сам сел на лавку.
– Говори, Егорий.
– Кгистинье дитя надо. Помоги, Мамон Иваныч.
Он не знал, что добавить, но потом вспомнил, как мать просила помочь, когда Егорка мучился грыжей:
– Заступись, отец честной!
Мамон Иваныч, не сдержавшись, улыбнулся, показывая наличие двух передних зубов, стоящих на почтительном расстоянии друг от друга.
– Как же я помогу? – Он озорно подмигнул Егорке. – Лет двадцать бы назад…
Егорка не понял взрослой шутки, но встревожился, что дела может не выйти. Встав и откинув в сторону табуретку, он приблизился к Мамону Иванычу.
– Надежду Коготких гаспечатал…
– Распечатал! – с досадой повторил дед Мамон. – У Нади малокровие было. Я ей помог. Тогда уж из нее ребяты и полезли, ровно грибы после дождя.
– И нам помоги, Мамон Иваныч! А я тебе «Генегала Топтыгина» гасскажу. Хочешь?
Не видя, чтобы деда Мамона заинтересовало это предложение, Егорка пошел на крайнюю меру.
– А хочешь, я тебе бгажки принесу? Мать к крестинам поставила.
– Сказал тебе: я Кристинье не помощник. Привязался!
Дед Мамон встал с лавки. Егорка сильно обиделся, опустил глаза. Темные длинные ресницы тут же увлажнились, и первая капля скатилась на щеку.
– И сразу слезки на колесики, – осуждающе сказал дед Мамон. – А еще друг фронтовика, комвзвода Матвея Сычугова, трижды раненного!
Он подошел к железной печке, которая по-легкому топилась, подбросил тонких полешек. Потом быстро направился к полке, той самой, что висела над столом. На ней стояли разные глиняные фигурки, большие и малые, слепленные дедом Мамоном, так, ради забавы, – глины на речке много, чего ж не слепить?
– А знаешь что, Егорий, попытаем-ка мы счастье.
Он достал с полки маленькую глиняную фигурку и поставил ее к себе на собранные кувшинчиком ладони. Это был мальчик – голенький крепыш с круглым пузиком, толстыми ручками и ножками. Дед Мамон склонил над фигуркой свою большую, в густых сединах, словно белый косматый куст, голову и стал над ней что-то тихо нашептывать. Удивленными, мокрыми от слез глазами Егорка смотрел на него. Окончив шептать, дед Мамон протянул фигурку Егорке.
– На-ка вот тебе глинного парня. Положи ты его незаметно Матвею Кузьмичу в китель, какой он по праздникам одевает. Но только тайна это наша с тобой. Все в тишине должно делаться.
– Знаю, знаю! – крикнул Егорка, пряча фигурку в карман штанов. – А китель у него в горнице, на вешалке висит, уж я дотянусь! – и, взлетев как перышко, по ступенькам, выбежал во двор.
– Все-таки добрый человек дед Мамон! – ликовал он. – Хорошо нашептал!
Егорка запрыгал по островкам муравы Мамонова двора. Катька, поджидавшая его, бегом кинулась ему навстречь.
– Нету больше хлеба у меня, – строго сказал ей Егорка. – И не бегай за мной.
Катька повела темными, фиолетовыми с отливом очами и разочарованно отвернула голову, а потом и вся повернулась задом к убегающему Егорке. Егорка быстро съехал по глине косогора вниз и пошел по своей улице, то и дело щупая пальцами спрятанную фигурку. В этот же день она была тайно водворена в карман кителя Матвея Кузьмича.
***
Все лето полеживал глиняный парень в уютной утробе кармана. Матвей Кузьмич надел китель во второе воскресенье сентября на крестины Егорки. Медали он имел, но не носил, не хотел. Номерная медаль «За боевые заслуги» больно всякий раз ранила ему сердце, он получил его за то задание, на котором погиб весь расчет. Одного Матвея, контуженного, израненного, нашли живым и отправили в госпиталь.
Матвей Кузьмич и Кристинья пришли к Кочкаревым первыми. Егорка взволнованно бегал по двору, чистенький, в новой рубашке и брючках. Кроме них мать сшила ему крестильную рубашку. Отец же постриг длинные Егоркины вихры только что приобретенной механической машинкой для стрижки волос. Егорка знал, что крестить его будет Кристинья, она помнила, как крестят, и знала от своей казачьей бабушки нужные молитовки.
Кристинья была в нарядной зеленой кофте казачьего фасона с батистовками и в новой цветастой юбке на завязках, сшитой про запас, на вырост живота. Живот был еще небольшой, аккуратный, но там рос ребеночек. Глиняный парень-то сделал свое дело!
Крещение как таковое длилось недолго: Егорку в длинной крестильной рубашке поставили в бак для кипячения белья, наполненный водой, Кристинья полила ему на голову ковшик воды.
– Крещается раб Божий Георгий, – громогласно и строго объявила она, а дальше говорила и пела непонятные, таинственные и красивые слова, при которых все присутствующие – отец, мать, две сестры Егорки и Матвей Кузьмич – примолкли и замерли. Кристинья одновременно стала и крестной Егорки. Радостная, она подняла любимое дитятко на руки, троекратно расцеловала и спросила:
– Ты, Георгий, теперь мой крестник?
– Да, я твой крестик, – громко и важно ответил Егорка, понимая, что с ним случилось что-то особое, что он сегодня главная персона.
– Крестик! Золотой мой крестик! – расхохоталась Кристинья.
– Опусти его, Кристя, – приказал Матвей Кузьмич. – Он вон тяжелый какой.
Кристинья, еще раз поцеловав Егорку, послушно опустила его на пол. Главным действием, свидетельствующим, что Егорка теперь крещеный человек, были крестины – веселое застолье. Иван Кочкарев пригласил на них не только всю родню, но и всех ближних и дальних соседей. Гуляй, Бурлак! Гости сели за столы под навесом на лавки, сколоченные из длинных досок.
– Ну, за крестника моего! – торжественно сказала Кристинья. Все оживленно подняли стаканы с брагой.
– Два орла орловали, третьего купали! – ни туда ни сюда крикнул дед Петро, соскакивая с лавки и протягивая для чоканья свой стакан. Он был прадедом Егорки, в последний год дед Петро заметно одряхлел и немножко выжил из ума, но ни за что не захотел пропустить крестины правнука. Все гости засмеялись, подняли стаканы с бражкой. Выпили и стали закусывать. Егорка непременно хотел, чтобы на крестины пришел дед Мамон. Родители позвали его, сильно сомневаясь, что человек, лет двадцать ни у кого не бывавший в гостях, придет. Дед Мамон не пришел.
Гармонист Сашка Абаринов после второго тоста заиграл плясовую. Некрасивое, в глубоких ямках оспы лицо его осияла белозубая блаженная улыбка. Соня Трошкина встала, оправила юбку и пошла плясать под частушку, зазывая кавалера, длинноносого Андрея Шкуркина.
У залетки моего
аккуратненький носок,
восемь курочек усядется,
девятый – петушок.
Застолье грохнуло, захохотало дружным неудержимым смехом. Соня озорно и призывно глядела на Андрея, горячего плясуна, молотильщика, как его называли, потому что мог он молотить ногами без передыху сколько угодно. Андрей вышел из-за стола, дробными шажками прошелся по кругу и замолотил. Со смехом входили, азартно врывались в круг все новые плясуны и плясуньи. Пара хромовых, кирзовые и резиновые сапоги, боты и ботинки месили мокрый вязкий песок двора в сторонке от навеса.
– А ты че не пляшешь? На свои-то именины? – остановила Соня бежавшего от навеса Егорку. – Ну-ка, парень, давай на круг!
Егорка, гордый вниманием взрослых и своей значимостью, вышел на круг, уставил руки в бока, расправил до невозможности плечи и пошел в пляс:
Мой миленок как теленок,
Только веники жевать!
На цыпочках, поддерживая подол нового платья, поплыла к нему навстречу Аришка Кох, пару лет назад вышедшая замуж за немца-переселенца Руди Коха. Озорно и кокетливо улыбаясь, будто перед ней выплясывает взрослый парень, она докончила частушку:
Проводил меня до дому,
Не сумел поцеловать.
Женщины, смеясь и приплясывая, окружили топочущего Егорку, и тогда дед Петро, поднимаясь из-за стола, вышел на круг и, приплясывая, хрипловато выкрикнул:
Ой, Германия, Германия,
Наделала чего!
Девяносто девять девок
обнимают одного!
И сразу же на трясущихся ногах вернулся к столу. Нет мощи. А какой плясун раньше был! От всей души смеялись и плясуны, и сидевшие за столом гости.
– Молодец, Егорий! Вот это по-нашему!
И Анна Кочкарева, расслабленная, немножко пьяненькая, счастливо глядя на Егорку, говорила мужу:
– Ну вот, крещеная теперь душа Егорка наш.
Иван Кочкарев тоже улыбался обветренным, белобровым лицом, довольный, что смог устроить этот праздник: и еды хватает, и выпивки, и весело как.
– Хороший, Нюра, я навес сделал. Погода-то ненадежная: иди лучик через две тучи. Дождь будя.
– Хороший, Ваня, навес.
Все круче держал у плеча гармошку гармонист Сашка, рвал синие меха, и исторгали они звуки бесшабашной радости, беспричинного широкого веселья, и шла молотьба ногами. Только дождь остановил пляшущих. Как говорил хозяин, так и вышло. Все пошли под навес. Матвей Кузьмич сел около гармониста.
– Давай мою.
Сашка стал подыгрывать, но как-то не сильно получалось. Сашка не любил эту песню. Матвей Кузьмич махнул рукой: так спою. Застолье уважительно замолчало. Он настроил голос и мягко, негромко запел:
На улице дождик
С ведра поливает,
С ведра поливает,
Брат сестру качает.
Эту песню Матвей Кузьмич узнал на фронте, когда приезжала к ним артистка Лидия Русланова. Русланова показалась исскучавшемуся Матвею сильно на Кристинью похожей. А песня! Песня вся была про нее, про жалочку его. Увез он Кристинью из села в чужую деревню и оставил, ушел на фронт.
Отдадут тебя замуж
Во чужу деревню,
Во чужу деревню,
В семью несогласну.
Выпевал Матвей Кузьмич печальные слова, глядя куда-то вдаль, в тот день, когда везли к нему в деревню, в чужой дом девятнадцатилетнюю Кристю. Да, всю правду рассказывала песня. Невзлюбили Кристю свекровь Пелагея Семеновна и золовка Варвара за ее казачью гордую внешность, яркость, нескромность, как им казалось. Сестра Матвея Кузьмича Варвара в войну ушла на фронт и погибла. А мать его только тогда невестку оценила, когда слегла, смертельно заболев, и удостоилась ухода почтительного, ласкового и терпеливого.
После тяжелой и грустной песни всем застольем запели «По Дону гуляет». Кристинья, как только начинался припев, выбивала ритм ложками по столу, будто подковами мчащихся копыт.
Из-под камня, камня, камня реченька течет,
А по бережку крутому Любушка идет.
Эх, Люба, Люба, Любушка моя,
Если любишь – поцелуешь, милая моя.
И вдруг в этот ритм стал вплетаться какой-то совсем иной, идущий со стороны ворот. Короткие, быстро чередующиеся звуки – пенье, свисты, вздохи были смешаны в единое звучанье, оно приближалось, становились громче, и все увидели идущего к навесу деда Мамона. Он держал у губ кугиклы – инструмент, который принадлежал его покойной жене, зырянке Фаине. Десять лет уже как умерла Фаина, и вот дед Мамон впервые взял в руки инструмент жены. Он дул в срезы трубочек, двигая кугиклы из стороны в сторону, и при этом сам ритмично покачивался. Кристинья пошла по третьему кругу, выстукивать припев. Гости яро подпевали промоченными бражкой голосами.
– Все. Отгулялся казак! – крикнула Кристинья, бросая ложки и завершая тем песню.
Мамон Иваныч отнял кугиклы от губ.
– Мамон Иваныч, сюда садись, к нам! – крикнула бледная черноволосая женщина, вскакивая с лавки. Лицо ее, утомленное, с припухшими веками, благодарно улыбалось деду Мамону. Это была та самая Надежда Коротких, которую, по словам деревенских, лекарь «распечатал» для деторождения. Улыбаясь и цепким взглядом обводя сидящих, дед Мамон направился к Матвею Кузьмичу, сел рядом на край лавки. С любопытством поглядывал он на Кристинью, сидевшую между гармонистом и Аришкой Кох.
– Мамон Иваныч, угощайся, – сказала Кристинья. – Ушицы тебе принести? Есть суп-лапша петушиная. Курятина с картошкой.
– Хозяева сами предложат. Не суетись, Кристя, – сказал Матвей Кузьмич, расслабленный хорошей гулянкой так, что сгладились складки на его всегда сердитой переносице и порозовевшее лицо показывало, как он доволен. Случайно засунув руку в карман, он наткнулся там на какую-то непонятную штуковину, удивился и вынул ее. Увидев глиняную фигурку, Матвей Кузьмич с полминуты хмельными глазами разглядывал ее.
– Арина, – игриво крикнул он о чем-то оживленно разговорившейся с Кристиньей Аришке Кох, – на-ка тебе вот глиняного мальчонку, поиграйся.
Аришка привстала, протянула руки, взяла глиняную фигурку. Для смеха побаюкав глиняного паренька, озорно взглянула на своего мужа Руди Коха и вручила ему фигурку. Тот горячо спорил о чем-то со своим другом, Яшей Карагодиным. Он принял от жены глиняного паренька и машинально спрятал его в карман пиджака. Егорка сидел около матери и ел смородиновый пирог с сахаром. Увидев, что глиняный парень покинул карман Матвея Кузьмича, он в отчаянии глянул на деда Мамона, мол, не досидел парнишка, хорошо ли это? Но дед Мамон согласно кивнул Егорке: все правильно, все хорошо.
– Сашка, давай вальс. «Амурские волны»! Дождь кончился, танцевать будем! – крикнула Соня Трошкина.
Женщины стали подниматься, выходить из-под навеса, вытягивая мужиков на парный танец. Сашка взял гармошку, встал в стороне от пар и заиграл, мягким красивым голосом подпевая себе:
Славный Амур свои волны несет, Ветер сибирский им песни поет.
Пары, шурша и скрипя песком, чмокая водой, набравшейся от дождя в ямках двора, кружились в вальсе. С неба, пролившего очистительные осенние воды, шел мягкий солнечный свет. Кристинья с Надей Коротких взялись собирать со стола пустые тарелки. Анна уже несла из избы и ставила на стол новые блюда.
Вдруг Сашка крикнул что-то и осадил гармонь. От неожиданности она захлебнулась собственным наигрышем, замолчала. Кружившиеся пары, увлеченные танцем, не сразу притормозили. А когда остановились, лишенные музыки, замерли и зашлись в едином хохоте. К навесу грациозным и мечтательным шагом шла косуля Катька, полная предвкушения. От столов пахло вкусностями: тушенной в молоке тыквой, сдобренной топленым маслом, пирогом со смородиной и свекольными конфетами, испеченными в русской печи. Катька прошла между парами, посверкивая зеркальцем короткого хвоста, остановилась у стола и требовательно затрубила. Смеялся Егорка, протягивая косуле кусочек смородинового пирога, хохотали разомкнувшие руки пары, хохотало все застолье, а громче всех – крестная мать Егорки, стоявшая с горкой тарелок в руках. Крестины набирали обороты.
Окончание здесь Начало рассказа здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Орлова-Маркграф Нина
Книга автора здесь