Трехлетний сын Ивана и Анны Кочкаревых, Егорка, жил некрещеным. Деревенский храм давно закрылся, долго стоял обезглавленным, а потом был переделан под школу. Шел 1954 год. Никто в деревне уже путем не помнил, не знал, как проходит чин крещения, но все знали, что нехорошо, если дитя некрещеное, оно тогда не защищено ни от какой напасти.
– Ну как это некрещеный? Были родины, должны быть и крестины, – говорила Егоркиным родителям соседка Кристинья. Она любила мальчонку без памяти, буквально забывала про все на свете, когда его видела.
Кристинья полюбила его в первую же минуту, как только привезли мальчонку из роддома. Младенец лежал плоским цветастым свертком в горнице Кочкаревых на кровати. Кристинья склонилась над ним. Темный хохолок волос торчал из-под чепчика, верхняя губа смешно выпятилась. Он спал. Душа Кристиньи стала теплой и уютной, она разом поняла, что он ее, ее мальчик. С тех пор материнская любовь и привязанность к этому дитю в Кристинье только росла.
У них с мужем детей не было. До войны не успели завести, а после – Матвей Кузьмич пришел домой в конце сорок пятого – вот уж девять лет жили бездетными. Каждый день Кристинья обязательно забегала к Кочкаревым хоть ненадолго. Хватала Егорку на руки, прижимала к себе, целовала в лоб, щеки, губы и снова в лоб, потом сажала на колени, утыкалась ему в макушку и нюхала жадно и нежно, как будто он какой-то диковинный цветок. Егорка не любил нежностей, дрыгал ногами, вырывался и орал.
– Х ума хошла! Что ты меня нюхашь?
– Да ты ж душистый-то какой, Егорий! – хохотала соседка, еще крепче держа его круглыми, гладкими, крепкими руками. Кристинья была хохотунья. Откинет голову, оплетенную в три ряда темно-русыми косами, и смеется, смеется янтарным бражным смехом. Подрагивают в ушах крупные серьги, трясутся на шее бледно-зеленые с матовым отсветом бусы, играть которыми маленький Егорка был большой охотник. Однажды Кристинья открыла ему, что в темноте бусы светятся.
– Показы! – потребовал Егорка.
– А вот гляди.
Она укрыла в ладонях, оставив щелочку, несколько передних бусин. Егорка приник глазами к щелочке, но никак не мог рассмотреть волшебное свечение бус. Кристинья была нездешняя, муж Матвей Кузьмич привез ее в сороковом году из дальнего села. Все говорили, что она казачка. Егорке Кристинья казалась похожей на столбовую дворянку, нарисованную у него в старой истертой книжке про Золотую Рыбку, только лицо не капризное, как у той дворянки, а довольное и веселое. Егоркин отец, Иван Кочкарев, работал раньше в кузне, но теперь пересел на трактор. Он страстно любил технику, интересовался всеми новостями технического прогресса и вот купил в районном сельмаге ценную вещь – ручной молочный сепаратор с круглой большой блестящей чашкой наверху и двумя трубками.
– Ни у кого на Бурлаке сепаратора нет! – говорил Иван, хозяйственный, сильно пекшийся о своем доме человек.
Их околоток – несколько приречных улиц деревни с большим займищем внизу – отчего-то назывался Бурлак. То ли пришли сюда когда-то из России и поселились в Кулундинскую лесостепь семьи бурлаков, то ли человек по фамилии Бурлак был первым, кто поставил здесь свой двор.
– Вот придут к нам, Нюра, молоко пропускать, кто сливочек, кто молочка тебе оставит. Оправдает себя машина! – радовался Иван.
Анна вздохнула. С кого брать-то? Каждая из соседок была бы рада уплатить. Но у Шуры Лариной пятеро детей. У Маруси Трапезниковой только что корова сдохла, а молодая телка еще плохо доилась и молока давала немного. Ирина Кускова была Анне двоюродной сестрой, со своих брать грех. И только Кристинья всякий раз отливала Анне в ковш сливочек, говоря: это Егорке на сметанку, на маслице, блинчики помазывать.
Каждый вечер теперь собирались женщины к Кочкаревым пропускать молоко. Они тесно усаживались на лавку в передней части комнаты, которая была разделена на прихожую и кухню. Егорке нравилось громкое гудение сепаратора. Мать в светлом платочке, в переднике поверх клетчатого домашнего платья прямо и строго сидит перед машиной на стуле, крутит ручку, командует время от времени: «Заливай, Маруся», «Теперь твое пойдет, Шура». Через одну трубочку льются в ковшик жирные сливки цвета белого янтаря, через другую в ведро – обезжиренный прозрачно-белый обрат. Возвращаясь домой с работы, Иван Кочкарев еще из сенок слышал громкие высокие голоса баб. «Ровно стадо гусей гогочат, – усмехаясь, думал он. – В колхозе клуб “Луч”, а у нас клуб “Сепаратор”. Вот тебе и вся прибыль». Но он не жалел, что купил сепаратор. Хорошая вещь.
Вот и сегодня после дойки все пятеро соседок собрались в избе Кочкаревых. Женщины сидели в рядок на лавке. У ног «пропускальщиц», как называл их Иван, стояли ведра с молоком. Только Кристинья, не желая тесниться, села на маленькую табуретку, поближе к Анне. В прихожей, в правом углу от входной двери, топал туда-сюда, постукивая копытцами, двухнедельный теленок, родившийся в февральскую морозную ночь и потому названный Февралькой. Морозы продолжались и сейчас, так что не было никакой возможности перевести его в холодный хлев. Вырастая в доме, Февралька становился все любопытней, он совершал смелые экспедиции от угла, вдоль всей стены, до самого окошка, останавливаясь лишь на грозный окрик: «Куда пошел, окаянный?» Хаживал и поперек прихожей, до печной лежанки. Он уже понимал, что, если намочит пол, хозяйка будет сильно бранить его, и потому, расставив ножки, со значением замирал и спокойно ждал, пока ему подставят котелок.
Старшие сестры Егорки, Вера и Люба, уже подростки, как только пришли пропускальщицы, схоронились в горнице, сели за уроки. А Егорка носился под взглядами улыбающихся женщин, возбуждаясь от их внимания.
Уже в который раз, пробегая мимо ведер с молоком, он зацепился носком за выглядывавший гвоздок половицы, падая, схватился руками за ведро с обратом и нырнул в него. Под Егоркиной тяжестью ведро повалилось, освобождая свое цинковое нутро от содержимого. Обрат поплыл по покатым половицам, заполняя щели, скатываясь вниз. Женщины похватали свои ведра, прижав их к подолам, как малых детей, вставая на цыпочки, чтобы не промочить ноги.
Нахлебавшийся Егорка орал, кашлял, отфыркивался, с волос по лицу и шее текли белые струи, мокрые пятна проступили на рубашке, носки тяжело набухли. Февралька, нарушив запретную полосу, устремился к Егорке. Деловито вытянув мордочку, он слизывал со лба, щек и шеи мальчугана растекающийся молочный продукт. Не пропадать же добру.
– Мамка! – заревел еще громче Егорка. – Он меня лизает!
– Лизает! – передразнила сына Анна, спешно останавливая сепаратор. – Ты у меня палки получишь! Ремня отцовского! Сколько говорила, чтоб не бегал, когда я сепарирую!
– Нюра! – Как орлица метнулась к Егорке Кристинья, отгоняя от него теленка. – Это мы виноваты. Не доглядели. Мог бы об ведро губенки рассечь. А то и захлебнуться!
– Ох, Кристя! – ответила Анна, пробираясь по мокрому полу в угол за тряпкой, а потом к комоду за сухой одеждой для Егорки. – Ну чем же я теленка поить буду? Одной водой, что ли?
– Я тебе свой обрат отдам, – быстро решила Кристинья, беря из рук подруги протянутую сухую рубашку для Егорки. – На что мне обрат? Бычок наш уже сено ест.
Прижимая Егорку к себе, она марлей вытерла недоеденный теленком обрат с лица и шеи мальца, промокнула голову и трепетной рукой стала снимать с него мокрую одежду. Женщины с любопытством глядели на Кристинью.
– Что ж ты своего не родишь, раз такая чадолюбивая? – тихо спросила Маруся Трапезникова, маленькая женщина с поджатыми плечами и робким взглядом голубых глаз. Все знали, что ее муж был драчлив, и Маруся один раз даже скинула ребеночка после побоев.
– Какие дети! Матвей у меня весь изрешеченный. В голени осколок, в голове осколки, один у самого лба так-то мучит. И в лопатке пуля застряла, двенадцать лет в нем сидит.
– А туда не попало? В главный-то прибор? – заинтересованно спросила многодетная Шура Ларина, распределившая свое обширное тело на пол-лавки. Маловатый пиджак едва удерживал рвущуюся наружу крепкую плоть. Полы цветастого фланелевого халата разошлись, открывая ноги – два мощных столпа в коричневых хлопчатобумажных чулках. Шура бесперебойно рожала сыновей и дочек.
– Все тебе знать надо, Александра, – ответила Кристинья, ловко одевая Егорку в сухую рубашку.
– Вот бы моему туда снаряд, чтобы разорвало начисто! – беззлобно и даже ласково сказала Шура. Женщины расхохотались, а Кристинья громче всех. Но потом вздохнула.
– Голова у Матвея Кузьмича часто болит. Стонет, зубами скрипит. Он ведь сапером на фронте был, один раз подорвался. Полна голова осколков. Врач в госпитале сказал: кость у тебя, Сычугов, твердая, а то бы полеживал сейчас в земле. Тридцать осколков насчитал и считать бросил. Езжай, говорит, домой, отдохни и возвращайся на операцию. Поначалу, как вернулся Матвей, осколки у него из головы, как грибы, лезли. На вид – ровно гвоздочки, темные, железные. Матвей нальет водки, бросит в рюмку осколок и сидит разговаривает: «Ну что, морда фашистская? Выкусил?»
– Муж твой, Кристя, не тока в рубашке родился, но и с каской на голове, – сказала Анна.
– Только бы он жил, девоньки. Не станет Матвея, одна-одинешенька на свете останусь.
Егорке, притихшему на коленях Кристиньи, не все было понятно в женском разговоре. Но при последних словах ему до пощипывания в носу стало жалко добрую, красивую и веселую Кристинью. Стараясь не пустить слезу, он сказал:
– Не бойся, тетя Кристя. Помрет Матвей Кузьмич, я сам на тебе женюсь.
– Да ты ж душа моя, – умилилась Кристинья. – Матвею Кузьмичу утешительно будет знать. Я сегодня же ему скажу.
Давно так не смеялись, расходясь по домам, соседки Кочкаревых. Кристинья, оставляя ведро с обратом, громко, внушительно сказала Анне:
– Чуть не захлебнулось дитя. Крестить его надо, Нюра, крестить.
Но прошла посевная и отсевная, перекатилось лето через июльскую макушку, миновала осень, а Кочкаревы так и не собрались покрестить Егорку. Зимой и вовсе было несподручно. Иван хотел широких крестин: всю родню, соседей, весь Бурлак позвать, а в избу и десять человек не войдет. Егорке к тому времени шел пятый год.
***
Матвей Кузьмич Сычугов сидел в своем дворе на приступке бани, плел корзину и пел. С первым весенним теплом выходил он работать во двор. Плел корзины, делал метлы, товар ходовой и в колхозном, и в домашнем хозяйстве. Был он сильно покалечен, не один раз ранен и контужен, но жив и дома, а позади война, мучительная не только страхом смерти, но, быть может, еще больше тоской по дому. Как скучал он на фронте по своей деревне! До тайных рыданий, до жжения в сердце. Денно и нощно мыслями был с ней и в ней. Лежа в землянке, каждую избу на своей улице вспоминал, какая за чьей стоит, у кого какая крыша, ставни, крылечко, шепотом произносил имена и фамилии хозяев. Представлял, как идет он домой с работы по тропинке. И ступнями, освобожденными на ночь от портянок и солдатских сапог, начинал чувствовать каждую ямку, каждый камешек на тропинке и тот глиняный бугорок у самого дома, где месили они с матерью и сестрой глину, чтобы обмазать хлев. Вспоминал речку, мягкую материнскую воду, рыбный запах стариц, переполненных по весне карасями. Не было случая, когда, придя бы к ракитнику за прутьями для корзин, или на заводь поставить мордушки, или просто за водой на мостушку, не напомнил он своей речке беззвучно, но всей душой: «Видишь, я вернулся. Я здесь».
Матвей Кузьмич быстро и ловко плел стенку новой корзины. Он выхватывал из кучи ракитовых веток пару одинаковых прутьев, гибких и длинных, и ловко переплетал их. Коричневая кора лозы поблескивала на изгибах. Работая, он, как всегда, пел. Одна песня переходила в другую. «Ой ты, Галю, Галю молодая» и «Однажды морем я плыла» повторялись дважды. Около Матвея Кузьмича вертелся, бегал, прыгал и егозил Егорка. Анна с Иваном спешно уехали в Капустинку, село в семи километрах от них. Прошел слух, что в сельпо завезли детскую обувь. Егоркины сестры были в школе, во второй смене, а Егорку оставили у Сычуговых. Кристинья копала землю в садике под окошком. Егорка, остановившись около Матвея Кузьмича, взялся приминать быстрыми пальчиками новый ряд стенки, да сильно поднажал и подломил прутик.
– Егорка! Язви тебя! – заругался Матвей Кузьмич. – Браку мне наделал!
– Надоела мне твоя когзина! – рассердился Егорка.
Рычащая «р» у него пока выходила как звонкая «г».
– Я лучше на Жуков огогод побегу.
– Ступай, помощник, – проворчал Матвей Кузьмич.
Жуков огород находился через дорогу от Сычуговых, на возвышенном песчаном месте. Он был давно заброшен хозяевами и теперь превратился в обширный, в сухих дудках, пустырь. Весной земля здесь рано высыхала, и туда всей ватагой устремлялись бурлацкие ребятишки играть в мяч, лапту, казаки-разбойники. Носились неистово туда-сюда, орали как оглашенные, чувствуя в бродяжьем весеннем воздухе дух воли. Егорка мигом включился в эту беготню.
Кристинья, докопавшая грядку в своем садке перед окнами, подняла голову и стала через прясла высматривать на Жуковом огороде Егорку. Оттуда доносились ор, визг и смех ребятни. Посреди пустыря бежал за ватагой ребятишек Колька, сын Шуры Лариной, бедовый парнишка восьми лет. В правой руке он держал пустую жестяную банку с отогнутой крышкой. Догнав их, Колька радостно крикнул: «На кого Бог пошлет!» – и со всей дури подбросил банку вверх. Раздался вопль Егорки.
– Сы́ночка! Егорка! – крикнула Кристинья и, выпрыгнув из галош, босая бросилась к пустырю. Ребятишки, рассыпавшись по полю, молчаливо и опасливо глядели на происходящее и были готовы кинуться в бега в любую минуту. Подкинувший банку уже дал деру. Егорка, давясь и захлебываясь собственным ревом, несся вперед. А на голове его колыхалась, поблескивая боками, жестяная трехлитровая банка – в таких продавали в сельпо повидло. В каждом доме потом их приспосабливали для хозяйства. А эта попала на заброшенный огород, пролежала под снегом зиму и теперь была найдена бедовым Колькой.
Кристинья догнала Егорку уже на конце пустыря.
– Стой, Егорка, стой! – она прижала его к себе левой рукой, а пальцами правой подхватила отогнутую крышку банки.
– Не дам, не замай, – завизжал Егорка.
– Что ж, с котелком на голове ходить будешь? – Кристинья резко дернула крышку и вынула ее из Егоркиной головы, как пилу из мякоти дерева.
– Вот и все, Егорушка.
Кровь с зазубрин крышки брызнула ей на рукав кофты.
– Ещё и ржавая, паскуда! – промолвила Кристинья, в сердцах откинув банку на дорогу. Та подпрыгнула и упокоилась в мелкой канавке. Егорка от неожиданности умолк и снова заревел. От крови волосенки вокруг раны слиплись, потемнели влажными клоками. Струйка крови, стекшая с макушки вниз на шею, а с шеи на спину, запятнала ворот и спинку рубашки. Кристинья подхватила Егорку на руки и чуть не бегом понесла к себе домой, бестолково приговаривая:
– Ниче, ниче, Егорка, до свадьбы заживет. А? Пригласишь меня на свадьбу?
Встретивший их в воротах Матвей Кузьмич открыл Кристинье дверь в избу и вошел следом.
– Сядь, Матвей, я тебе на руки его дам, – попросила Кристинья. Матвей Кузьмич сел на табуретку и принял всхлипывающего Егорку на руки.
– Самогонкой промой. Крестик мой приложи, – твердо и спокойно советовал он, видя, как стушевалась Кристинья.
Медный нательный крестик Матвея Кузьмича лежал на полочке, где раньше, при его матери, была божница. Он не носил его на шее, будучи советским солдатом, но брал с собой на войну как охранный, и теперь он у них считался чудодейственным. Кристинья помыла руки и взялась за дело. Полила на Егоркину рану самогонки. Егорка завыл.
– Терпи. Мужик ты или кто? – прикрикнул Матвей Егорыч. – Мне вон тоже снарядом в голову угодило. Осколки в черепу сидят. А я терплю.
Кристинья сняла висевшие на гвоздочке у окна ножницы и выстригла Егоркины слипшиеся вихры вокруг раны, так что ее стало хорошо видно.
– Не проникающая. Рваная, – определил Матвей Кузьмич, большой спец по ранам. – Шрам останется, не зарастет. И волосы тут не вырастут. Будет у нас Егорка меченным в голову.
Притихший было Егорка снова заревел.
– Не вопи! – сказал Матвей Кузьмич. – Не будешь вопить, я тебе пилотку свою подарю.
– И г-гемень…
Егорке сильно нравился солдатский ремень со звездой на пряжке, всегда висевший у Сычуговых на крючке в прихожей.
– Терпеть будешь, и ремень отдам.
Кристинья, завершив процедуры, забрала замолчавшего Егорку к себе на руки и села с ним на топчан.
– Что я Анне скажу? Не доглядела парня.
– А как он при Анне и вас, балаболках, чуть в обрате не утонул, забыла? Так я ей напомню.
Егорка, сжав губы, не издавал теперь ни единого звука, зарабатывая подарки. Кристинья, как младенца, прижав его к себе, тихонько запела:
Ой, на горе казаки гуляли,
Ой, на горе казаки гуляли.
Стояла, думала казаченька молода,
Стояла, думала казаченька молода.
Ой, на горе казаки гуляли…
Матвей Кузьмич с изумлением глядел на жену. Она держала на руках дитя так, словно никому ни за что не отдала бы его. Сладкую материнскую заботу выражало ее лицо.
– Эх, Кристя, нет тебе со мной счастья. Даже дитя не родила.
Кристинья, не поднимая глаз, сказала:
– Есть, есть счастье…
– Даже ребеночка не родила, – снова повторил Матвей Кузьмич.
– И не надо. У нас Егорка есть.
– Егорка – задушевный парнишка, – ответил Матвей Кузьмич. – Только ведь не наш он.
Притихший Егорка обиженно встрепенулся на слове «не наш», но промолчал. «Конечно, у всех баб сынки да дочки, – с жалостью подумал Матвей Кузьмич, – и ей тоже хочется».
– А может, я еще рожу? – сказала Кристинья. – Надежда Коротких десять лет не рожала, а теперь уже пятым ходит. Распечаталась.
– Надежда, говорят, к Мамону ходила. А мы не пойдем у шептуна дитя просить, – сказал Матвей Кузьмич.
– Никакой он не шептун. Он молитвы шепотом говорит, чтоб советская власть не услышала.
– Не пойдем мы к нему по этому делу, Кристинья, – твердо сказал Матвей Кузьмич.
– А тебя кто посылат? – Кристинья встала с Егоркой на руках. – Уснул раненый наш.
И пошла в горницу. Одной рукой она откинула покрывало кровати и уложила Егорку. Матвей Кузьмич тихонько вышел во двор. Вздохнув, сел на низенький чурбак и принялся плести загиб на корзине.
Продолжение
Tags: Проза Project: Moloko Author: Орлова-Маркграф Нина
Книга автора здесь