Декабрьским утром, во второй его половине, Матвей увез Кристинью в роддом. Он заранее договорился с бригадиром, Егором Гордеичем, что возьмет на этот случай в колхозе лошадь Астру и кошевку. Кум, Иван Кочкарев, предлагал, если что, на тракторе увезти, но не доверился Матвей Кузьмич трактору: а ну-ка не заведется на морозе или заглохнет посреди дороги? Они быстро выехали из деревни на дорогу, ведущую в районное село.
Совсем рассвело. Белое нелучистое солнце вставало над бескрайней снежной пустыней зимних полей, распростертых по обе стороны от дороги. Астра, молодая, но уже хорошо объезженная умная лошадь, словно понимая, что мешкать нельзя, бежала торопливой рысью. Легкие сани скользили по укатанному снегу, везли ровно и мягко. Высокий задок и весь кузовок кошевки был красиво оплетен красновато-коричневой лозой – его, Матвея, работа. Кристинья, завернутая в длинный тулуп, тихая, углубленная в себя, сидела, поставив ноги на скамеечку. Она глубоко и часто дышала, что видно было по острому облачку пара, взлетающему от ее губ. Матвей время от времени оглядывался, чуть улыбался и задорно спрашивал:
– Не рожаешь ишшо?
– Стану я на холоду рожать. Довезешь, тогда и рожу, – в тон ему отвечала Кристинья.
Вы читаете окончание. Начало рассказа здесь
Так и доехали до больницы. Ждал Матвей Кузьмич недолго. Кристя через два часа разродилась мальчиком. Матвей Кузьмич, сидевший на стуле у двери приемного покоя (дальше его не пропустили), внешне принял весть спокойно и даже сурово, будто всегда знал, что у него родится сын. Но медсестра заметила, как лицо его от внезапного прилива крови стало бурым.
– Да ты залиловел весь, – обеспокоилась она. – Так и сердечный приступ получишь. – Жена твоя знаешь, что нам наказала? Вы, говорит, главное, за ним приглядите, а я уж как-нибудь справлюсь.
Она решительно потянулась к пузырьку с каплями Зеленина, всегда стоявшими у нее на столе.
– Душно тут у вас, вот и сомлел, – сказал Матвей Кузьмич. – На санях проветрюсь.
Он спросил, когда сможет забрать Кристю с младенцем.
– Пять деньков, не меньше, подержат, так положено, – ответила приемнопокойная медсестра, еще раз предложив капли Зеленина.
– Без Зеленина выживу, – махнул рукой Матвей Кузьмич и вышел из больницы.
Первой, кого он встретил, въезжая в деревню, была кладовщица Елена Важова, по прозвищу Грамофониха.
– Матвеюшка, родила Кристинья? – крикнула она.
– Сын у нас, – ответил Матвей Кузьмич на ходу, понимая, что теперь ему беспокоиться не о чем: Грамофониха разнесет эту весть по деревне быстрее, чем сорока на хвосте.
– Поздравляю, Матвей Кузьмич. Приду, как Кристю выпишут, на зубок принесу.
Она свернула с перекрестка на дорогу, ведущую в центр деревни.
Приехав домой, Матвей Кузьмич привязал Астру к столбу ворот и пошел в избу, которая после приемного покоя показалась ему такой нарядной, уютной и родной! Только вот Кристиньи не хватало.
По молчаливому согласию с женой он заранее не стал делать люльку для младенца, чтобы не искушать судьбу. Теперь, растерянно походив туда-сюда по прихожей, Кузьма вспомнил про люльку. Накинув фуфайку, спешно вышел во двор. Сухой морозный воздух поблескивал, набитый маленькими солнечными пылинками. С силой шарахнув дверь в сарай, где припасены у него были хорошие гладкие доски, он вдруг остановился на пороге от внезапной, разрывной боли в голове. Матвей Кузьмич никогда не мог описать Кристинье приступы той головной боли, какая у него случалась, когда начинал шевелиться, пробовал выйти осколок. Он припал к косяку, замер, ожидая хоть малейшего перерыва в приступе.
«Нашел время, сатана», – зло подумал он.
Как только стало возможно, он медленно, одной рукой обхватив лоб, пробрался в избу.
***
– Егорка, крестная твоя мальчика родила! – крикнула Анна Кочкарева, вбегая в избу. Егорка, сидевший на кровати, вскочил и запрыгал на ней, взлетая вверх.
– Это все глиняный пагень!
– Какой парень?
– Побегу, хочу мальчишку поглядеть! – крикнул Егорка, слетая с кровати.
– Дак они в районе, сынок. В больнице. Матвей Кузьмич на заре ее увез.
Егорка заскучал.
– Иди, на улке погуляй! Неча киснуть, – ласково сказала мать, сильно обрадованная новостью о благополучных родах Кристиньи.
Одетый в тяжелую дошку, большие валенки, крепко завязанную у подбородка заячью шапку, – все новое, на вырост, справленное родителями к этой зиме, – Егорка неуклюже вышел за ворота. Тяжелая одежда была неудобной, непривычной и сердила его. Но, выйдя за ворота, он оживился. Около Сычуговых стояла привязанная к столбу Астра. Ноги Егорки в белых домотканых валенках быстро, как в сапогах-скороходах, понесли его к Сычуговым.
– Астга, Матвей Кузьмич в избе? – спросил он лошадь и, не дожидаясь ответа, пролез через нижнюю жердь изгороди. Егорка увидел Матвея Кузьмича в прихожей, лежащего на топчане, в валенках и распахнутой фуфайке.
– Парнишка у нас родился… – постанывая, произнес он. – Слышишь, Егорка? – И невольно вскрикнул. – Не пугайся, Егорий. Осколок, сатана, лезет.
Егорка прошел к топчану.
– Худо тебе, Кузьмич? – по-взрослому спросил он.
– Башка болит, ровно кто мозг выкорябыват. И лоб зудит…
Матвей Кузьмич потер лоб в месте, где что-то бугрилось под истонченной кожей. Вдруг он вскочил, схватился за грудь и широко открыл глаза. Напряженно и тревожно глядел он куда-то вперед.
– Куда? Куда? Назад. Ложись… – бормотал он.
Егорка на мгновенье стушевался, но вспомнил, как уверенно и стойко вела себя крестная, когда хворал Матвей Кузьмич, и приободрился. Матвей Кузьмич замолчал, закрыл глаза, опустился головой на подушку-думку, заскрипел зубами. Егорка съежился, присел на краешек топчана и неожиданно запел:
Ты ждешь, Лизавета…
Почти сразу после крестин у Егорки прорезался голос. Голос был звонок, может, чуть тонковат, но держал и вытягивал Егорка песню хорошо и с мотива не сбивался. Сначала он пел дома и во дворе, потом стало не хватать ему этих малых площадок, и Егорка вышел на просторы деревни. Все, что слышал он от Матвея Кузьмича, что хором распевали гости на праздничных гулянках, что пела мать за зимним вязаньем, за стиркой и готовкой – все, что слышал он за пять лет своей жизни, – все выдавал теперь на-гора. Деревенские останавливались, кто-то посмеивался, кто-то подпевал, а тетка Хавронья Полякова за исполнение песни «Однажды морем я плыла» одарила его горстью конфеток. Интересно, что когда он пел, то почти не картавил, буква «р» становилась похожа на себя, незаметно вплеталась в другие звуки. И теперь, глядя на Матвея Кузьмича он не то с испуга, не то по привычке взял и запел. Закончив «Лизавету», которую Егорка знал от начала до конца, он вздохнул поглубже и запел следующую, ту, что больше всего любил Матвей Кузьмич. Старательно ровно выводил, выпевал:
На улице дождик с ведра поливает…
– Не хуже Руслановой поешь, – тихо проговорил Матвей Кузьмич. Лицо его успокоилось, и сам он, до этого возбужденный, отяжелелый, вольно раскинулся на топчане, дышал тихо и ровно, как осеннее освобожденное поле. Отдохнув, Матвей Кузьмич сказал:
– Ведь он, считай, вышел, морда фашистская, извлечь осталось. Брезгую я им, Егорка.
Он медленно сел, пошарил в кармане и вынул оттуда ножичек. Не глядя, раскрыл лезвие, пальцем навел на то место, где темнел осколок. Чуть блеснула узкая полоса заточки, и маленькая выемка на краешке лезвия приняла в себя первую каплю крови. Матвей Кузьмич вожделенно и нетерпеливо ухватился за обкатанный край осколка, потащил его из резаной, узкой, зарозовевшей на краях раны. Прорывая ткани, осколок вырвался на волю. Он был влажен от сукровицы и почти горячий. Размером с мелкий гвоздик, не больше. Железо его истончилось, вымылось и высветлилось. Осколок скорее напоминал острое матовое стеклышко.
– Фляжку из сумки достань. На лавке лежит.
Егорка достал фляжку из сумки и принес Матвею Кузьмичу. В изумлении глядел он на осколок, лежавший на его ладони. Матвей Кузьмич открыл фляжечку, которая на три четверти была наполнена водкой, помочил рану, медленно и словно бы неохотно набиравшуюся кровью, отпил несколько глотков, зажав горлышко бледно-голубыми губами. Посидел минутку в раздумье.
– Изгнал ты его, как беса из свиньи, Георгий, – сказал он. – Изгнал песнями своими.
Голова Матвея Кузьмича, ощутив блаженное освобождение от боли, держалась прямо и победно. Он встал с топчана, взял из шкафчика маленький граненый стаканчик, налил в него водки, кинул туда осколок и сказал утопленнику:
– Вот так, морда фашистская.
А потом Егорке:
– Ехать нам, Георгий, надо. Астру конюху вернуть. Ей сегодня еще работать. А мы с тобой, как вернемся, люльку будем мастерить. А то парнишка наш приедет, а где спать?
– А у меня колокольчик есть, над люлькой привяжем! – расщедрился Егорка.
Они вышли за ворота.
– Садись, Георгий. Извозчиком будешь.
Егорка обрадовался, но и заробел.
– Она сама пойдет. Понукай только иногда, – ободрил его Матвей Кузьмич.
Егорка уселся впереди, взял вожжи. Матвей Кузьмич забрался в кошевку, устроился барином на тулуп – вернувшись из роддома, он забыл его занести в избу.
– Пошла! Но! – скомандовал Егорка, трогая вожжи.
Астра тронулась с места и пошла вверх по улице до поворота, потом свернула вправо, в сторону конюшни. Матвей Кузьмич, несмотря на небольшое головокружение, жжение и боль в ране, чувствовал себя хорошо, даже замечательно. Он ликовал, он праздновал свое личное освобождение от фашизма. И Астра, славная представительница гужевого транспорта, перенимая его настроение, шла гордо и торжественно, словно на военном параде в День Победы.
Tags: Проза Project: Moloko Author: Орлова-Маркграф Нина
Книга автора здесь